"Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ), стр. 562

Во время остановки в Саратове Коржиков где-то раздобыл два килограмма кускового рафинада на мои накопления, образовавшиеся за два госпитальных месяца. Это было целое состояние по нынешним временам, но я не жалел. Сахар сейчас ценится на вес золота. Кроме того, у меня имелись сухари и печенье. Об этом позаботилась тетя Валя, когда я окончательно решил ехать в Сталинград. Она собрала почти целый вещмешок продуктов, словно я отправлялся на край света. Это оказалось совершенно несложно после получения документов военно-врачебной комиссии, поскольку среди них находился и продовольственный аттестат.

В столовой меня ждал сюрприз. На выбор предлагали чай или кофе. Я не поверил своим глазам. Кофе? Здесь, в апреле сорок третьего? Повариха, немолодая женщина в застиранном переднике, улыбнулась моему изумлению.

— Саперы принесли, сынок, — пояснила она, кивнув в сторону двух молчаливых бойцов. — Трофейный. Говорят, целый ящик нашли.

Двое саперов, услышав разговор, повернулись. Старший, старшина лет тридцати пяти с обветренным лицом, усмехнулся.

— Почти килограмм хорошего трофейного кофе при себе имеем, товарищ лейтенант, — произнес он с явной гордостью. — Обнаружили при разминировании очередных развалин, где, вероятно, размещался немецкий штаб и блиндажи. Один точно был генеральский. Там карты остались, документы всякие. Все особистам передали. А кофе, — он хитро прищурился, — себе оставили. За труды, так сказать.

У меня даже что-то заныло в груди. Второй раз за сутки такая роскошь! Это вообще-то сейчас, весной сорок третьего, почти чудо. Первый раз довелось попробовать в обкомовской столовой во время обеда, когда Виктор Семенович угощал. А теперь вот еще раз. Настоящее везение.

Тому, что саперы оставили себе найденный ящик с кофе меня не удивило. Это на войне обычная практика, заслуженный трофей у людей которые каждую минуту рискуют своей жизнью и которым благодарна вся наша доблестная Красная Армия.

Я налил полную кружку ароматного напитка, насыпал в стакан несколько кусочков своего рафинада и устроился за одним из столов. Кофе оказался крепким, терпким, согревающим. Именно то, что нужно для предстоящей ночной задачи.

Проект крупнопанельного домостроения сразу же пошел у меня очень быстро. Я устроился в кабинете отдела, включил настольную лампу, разложил перед собой листы бумаги, достал карандаши, чертежные принадлежности, перьевую ручку и чернильницу. В памяти моментально всплыли страницы одной из курсовых Сергея Михайловича.

Я закрывал глаза, делал небольшое усилие, и они некоторое время как бы стояли перед взором, четкие и ясные, и мне оставалось только переписывать. Это было удивительное ощущение, словно я копировал текст с невидимого экрана.

Сергей Михайлович всегда был отличником. Среднюю школу окончил с золотой медалью, а в институте получил красный диплом. Каждую курсовую он выполнял на «отлично», вкладывая в дело всю душу, и сейчас я без труда воспроизводил их содержание слово в слово. Особенно хорошо запомнилась курсовая, посвященная именно крупнопанельному домостроению.

В институте негласно был установлено определенное количество печатных листов на все виды студенческого «творчества»: рефераты, курсовые и дипломные. Так вот моя курсовая была больше допустимого объема в десять раз. Я, в смысле Сергей Михайлович студенческого образца, умудрился изложить историю вопроса, достаточно подробно саму технологию и привел сравнительный анализ с другими идеями интенсивного домостроения, в частности с арболитным, керамзитным и крупноблочным.

Моя работа получила самую высшую оценку и была даже рекомендована к публикации. А мой экономический анализ вообще был назван чуть ли не эталонным и был охарактеризован как последний и решающий аргумент в споре между сторонниками всех этих технологий. Я доказывал, что крупнопанельное домостроение имеет неоспоримое экономическое преимущество. Как же сейчас мне память об этой моей работе помогала!

В кабинете я всю ночь провел один и сумел выполнить почти треть всего объема. Перо скрипело по бумаге, чернила быстро подсыхали, и я то и дело макал ручку в чернильницу. Время от времени вставал, разминал затекшие плечи, подходил к окну. За стеклом простиралась глубокая апрельская ночь, темная и тихая. Где-то далеко тускло светились огоньки, вероятно, на восстановительных участках. Город жил, город возрождался, несмотря ни на что.

Я бы справился и с большим объемом, но начинать требовалось с истории вопроса, а с этим было сложнее всего. Требовалось взвесить и проанализировать каждое слово, чтобы элементарно не проколоться с информацией, которая появится позже моего нынешнего времени. Нельзя ссылаться на технологии пятидесятых или шестидесятых годов. Нельзя упоминать имена инженеров, которые еще не успели ничем себя проявить. Каждая фраза требовала тщательной проверки на предмет исторической достоверности.

И, конечно, не переборщить, чтобы не вызвать ненужные вопросы об источниках моих знаний. Откуда девятнадцатилетний лейтенант-инвалид, вчера еще находившийся в госпитале, может владеть столькими тонкостями промышленного строительства? Этот вопрос неизбежно возникнет, если я покажусь слишком умным.

Поразмыслив, я решил эту проблему достаточно изящно, на мой взгляд. Просто все потенциально опасные места обошел, представив многое своими предположениями и догадками. Пусть выглядит как гениальное предвидение. Молодой талантливый юноша, мечтавший стать инженером, и много читавший различной литературы, интуитивно нащупал правильное направление. Такое бывало в истории не раз. Вот и Георгий Васильевич Хабаров будет таким провидцем. Главное, не переиграть.

Мои коллеги дружно появились около восьми утра. В кабинет они вошли почти одновременно: сначала Савельев, потом Кузнецов, и последним Гольдман. Все были свежевыбритые, в чистых гимнастерках, готовые к трудовому дню.

Они сразу обратили внимание на исписанные листы на моем столе.

— Ночь трудился, Георгий Васильевич? — спросил Савельев с неподдельным интересом.

— Да, времени терять не хотелось, — ответил я, потягиваясь. Мне удалось поспать ровно три часа устроившись на полу, благо в кабинете на вешалке висело несколько шинелей.

К приходу своих коллег я уже попил чаю и приступил к дальнейшей работе, но сонливость еще не прошла.

Они, конечно, попросили разрешения ознакомиться с моими ночными трудами. Я не возражал. В конце концов, нам предстояло трудиться вместе, и чем раньше они войдут в курс дела, тем лучше.

Гольдман с Кузнецовым прочитали всё молча, лишь изредка переглядываясь. Гольдман хмурился, что-то обдумывая, Кузнецов кивал, видимо, соглашаясь с написанным. А вот у Савельева сразу же загорелись глаза. Он читал быстро, жадно, и было видно, что идея крупнопанельного домостроения его буквально захватила. Он что-то хотел сказать, но, посмотрев на старших товарищей, которые продолжали молча изучать текст, тоже промолчал. Дисциплина прежде всего.

Когда они закончили, Гольдман аккуратно сложил листы и положил их обратно на мой стол.

— Интересно, — коротко произнес он. — Очень интересно. Нас сейчас вызывает товарищ Андреев. Если получится, поговорим еще сегодня.

Они сразу же куда-то ушли и вернулись через полчаса. По их лицам было понятно, что разговор с Андреевым прошел серьезный.

— Мы, Георгий Васильевич, не дети и отлично поняли, чем ты занимаешься, — Кузнецов прямо с порога начал говорить на правах старшего по возрасту. Голос у него был глуховатый, с хрипотцой, вероятно, от многолетнего курения. — Тем более что товарищ Андреев подробно нам всё объяснил и расставил все точки над «и». Проект действительно важный, государственной важности, можно сказать. Мы на самом деле здесь бываем нечасто, особенно в полном составе. Вчера и сегодня исключительно благодаря пополнению в наших рядах и появлению у нас нового начальства.

Он прошел к своему столу, сел, достал из кармана гимнастерки папиросу, неторопливо прикурил от спички и только после этого продолжил, затянувшись и выпустив дым.