"Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ), стр. 550

И вовсе не потому, что боялись нагоняя от Родимцева. Комдива у нас любили все, его авторитет среди личного состава был какой-то запотолочный. Просто не выполнить его приказ было дело не мыслимое. И чисто по-человечески не хотелось огорчать очень хорошего человека. Все знали, как Александр Иванович реагирует на ранения врачей.

А Антона никто не прогонял, да и, на мой взгляд, особо у него непосредственной штабной контрразведывательной работы не было. Всё-таки уличные бои, когда ты, например, выбил немцев с первого этажа какого-нибудь дома, который того и гляди рухнет, а в подвале и на остатках этажей выше сидят фрицы, это не бои в поле, когда ты на расстоянии хорошего броска гранаты и иногда даже не напрягаясь, слышишь противника. В Сталинграде всё было иначе, ты мог слышать, как немцы разговаривают этажом выше или в соседней комнате через простреленную стену.

Вот Антон и дневал, и ночевал среди нас, охраняя нас от происков вражеской разведки, не занимаясь другими делами Особого отдела дивизии. Поэтому частенько участвовал в боях наравне с нами, простыми пехотными офицерами.

Я с ним познакомился когда мы одними из первых переправлялись через Волгу на головном бронекатере. Его уважали за храбрость и справедливость, которая не была присуща некоторым офицерам-особистам. Антон никогда не шёл на подлость, не писал доносов за пустяки, не искал врагов народа там, где их не было. Если брал кого на карандаш, то только действительно подозрительных типов.

— Помню, как ты тогда группу наших вытащил из-под обстрела, — сказал я, вспоминая один из боёв. — В том доме на набережной, когда фрицы миномётами накрывали.

— А, это, — махнул рукой Антон. — Обычное дело было. Я вот шрам этот больше запомнил.

Ранение в лицо он оказывается получил тридцать первого января, в одном из последних боёв дивизии. Это было действительно ножевое ранение. Он с группой бойцов брал в плен нескольких немецких офицеров, которые не сдавались до последнего и даже сошлись в рукопашной. Вот Антону и досталось, какой-то вероятно эсэсовский офицер полоснул его ножом по лицу, прежде чем получил удар прикладом по голове.

Сказать, что я обрадовался, значит ничего не сказать. Встретить в этом разрушенном городе человека, с которым прошёл через пекло Сталинградской битвы, это было как встретить родного брата. Антон достал из багажника бутылку водки, завёрнутую в газету, банку американской тушёнки и буханку чёрного хлеба. Мы аккуратно растолкали водителя, который проснулся, озираясь сонными глазами.

— Вставай, сержант, — сказал Антон. — Будем отмечать встречу.

Водитель, который, кстати, тоже оказался из нашей дивизии, фамилия его была Коржиков, быстро пришёл в себя. Мы втроём выпили за Победу, чокнувшись гранёными стаканами, которые Антон тоже извлёк из багажника. Водка была хорошая, фронтовая, обжигала горло приятным теплом. Закусывали тушёнкой, намазывая её на ломти хлеба.

И проговорили до рассвета, как говорится, по душам. Вспоминали погибших товарищей, называя их по именам, вспомнили о боях. Они рассказывали о том, кто где сейчас служит, кого куда фронтовая судьба разбросала за эти месяцы.

Антон поведал, как его неожиданно после госпиталя вызвали в Москву, как проходил через какие-то комиссии и собеседования, как в итоге оказался в территориальном управлении НКВД.

— Думал, в штрафбат отправят, и самое главное так и не понял, за что меня так, — признался он, прикурив очередную папиросу. — И вдруг Горьковское управление НКВД. Говорят, нужны люди с боевым опытом и чистой биографией. Вот и направили. Правда, пока толком ничего не делаю, больше бумажки перекладываю.

Антон достал еще две папиросы и угостил нас с Коржиковым.

Коржиков рассказывал про свою семью, которая осталась в окрестностях Воронежа, про то, как страшно было за них, когда немцы наступали. Про то, как его неожиданно перевели в Горький, где он еще более неожиданно встретил Антона.

Я рассказал про госпиталь, про товарищей, с которыми работал над протезами.

Небо на востоке начало светлеть, когда мы наконец замолчали, прислушиваясь к пробуждению города. Где-то вдалеке завыла сирена, началась смена на восстановительных работах.

Глава 13

— Так что насчёт твоего жилья? — спросил Антон утром, наливая себе кружку горячего чая из закопчённого котелка, с которым он сходил в здание горкома. — Я серьёзно готов помочь. Мне сегодня явно делать нечего, пока не разберутся с нашим переподчинением. Тут на самом деле такая сумятица, что в лучшем случае вечером. раньше они приказа с Москвы не ждут.

Он протянул мне кружку с дымящимся чаем. Чай был крепкий, почти чёрный, наверное, заваривали раза три одну и ту же заварку. Но горячий и бодрящий.

— Кадровичка предложила поискать что-нибудь на наших бывших позициях, — ответил я задумчиво, вспоминая вчерашний разговор с Ольгой Петровной. — Знаешь, идея не самая плохая. Я эти места знаю как свои пять пальцев. Каждый блиндаж, каждый ход сообщения, каждую воронку. Мы тут сидели с сентября считай по февраль, всё изучил вдоль и поперёк. Помню, как в ноябре, после начала нашего наступления, штаб дивизии перебрался в блиндажи у набережной. Их тогда специально укрепляли, двойной накат делали, мешками с песком обкладывали. Капитальные были землянки.

— Тогда поехали прямо сейчас, пока народ не проснулся окончательно, — предложил Антон, допивая чай и ставя кружку на ящик из-под патронов, служивший столом. — Коржиков, ты как, в форме? Сможешь за руль?

— Куда деваться, товарищ капитан, — откликнулся Коржиков, потирая лицо ладонями и зевая во весь рот. — Поехали. Только дайте умыться хоть. И бензина надо проверить, да долить, а то вчера на одних парах доехали.

— Быстро, — кивнул Антон. — Полчаса на сборы. Егор, попроси выделить кого-нибудь из этих приехавших ребят. Вдруг пригодятся лишние руки. Если там раскапывать придётся, вдвоём не справимся.

Я попросил кадровичку, которая уже была на своем боевом посту, выделить мне двух ребят. Она тут же позвала Петра Громова и Сашу Ковалёва, двух крепких парней из нашей уральской группы. Громов работал на Уралмаше слесарем, руки у него были золотые, а Ковалёв был лесорубом, плечи широченные, ростом под метр девяносто.

— Мужики, поедем со мной жильё искать, — сказал я. — Может, придётся копать, разбирать завалы. Берите лопаты, ломы, всё что есть.

— Всегда готовы, товарищ лейтенант, — бодро ответил Громов, вытягиваясь в струнку. — А далеко ехать?

— К набережной. Где наша дивизия стояла.

— А, к нашим старым позициям, — кивнул Ковалёв. — Понял. Говорят там блиндажи там хорошие были.

— То, что были хорошие, это точно. Вот мы и проверим, а что сейчас.

Мы тронулись, когда солнце только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая развалины Сталинграда в розоватые тона. Комендантский час закончился буквально полчаса назад, и на улицах появились первые люди, спешащие на работы по расчистке. Город в этом утреннем свете смотрелся страшно и дико. Разрушенные здания, торчащие из руин остовы заводских корпусов, искорёженные конструкции мостов, обгоревшие деревья, похожие на чёрные скелеты. Но если бы эти руины были древними памятниками, сохранившимися с античных времён, то можно было бы сказать даже о какой-то их трагической красоте. О величии погибшей цивилизации. Как те греческие храмы, что я видел на фотографиях в красивых буклетах и в поездках в Грецию и на Восток.

— Жутковатое зрелище, — пробормотал Антон, глядя на проплывающие мимо развалины. — Я тут с дня ранения не был. Тогда ещё хуже было. Трупы везде, техника горелая, смрад стоял невыносимый. Противогазы даже надевали, когда на улицу выходили. А сейчас хоть воздухом дышать можно. Город отмывается, можно сказать.

— А народу-то сколько погибло здесь, — вздохнул Громов, сидящий рядом со мной на заднем сиденье. — Страшно подумать.

— Лучше не думать, — отозвался Коржиков за рулём. — А то с ума сойти можно.