"Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ), стр. 544

Визит однополчанина был бальзамом на мою израненную душу. Я, несмотря на уже принятое решение о своей мирной жизни, на самом деле всё никак до конца не мог успокоиться и смириться с тем несчастьем, что произошло со мной. И даже втайне вынашивал планы в случае успешности протезной «авантюры», если протез действительно получится хорошим, по-настоящему функциональным, попробовать вернуться в строй. Может, не в пехоту, конечно, но куда-нибудь в штаб, в тыловые службы, да хоть офицером в комендатуру.

Я об этом никому не говорил, даже самому себе признаться боялся до конца, но эта идея была одним из побудительных мотивов моей такой интенсивной работы над нашим новым протезом. Сделать его не просто для инвалидов, а для тех, кто хочет вернуться к полноценной жизни, к работе, может быть, даже к службе.

И вот, неожиданно для себя, всё это взял и выложил майору. Слова сами полились и я не мог остановиться.

— Вот думаю, товарищ майор, — говорил я, глядя в пол, — если протез нормальный получится, может, попробовать вернуться? Ну не в строй, понятно, а в тыл дивизии? В хозяйственную часть, в интендантство, в комендатуру туже? Я же не совсем калека, могу еще пользу принести…

Он внимательно выслушал меня, не перебивая, сидя на специально поставленной лавочке и попыхивая папиросой. А потом огорошил своим ответом.

— Ты, Егор, — в дивизии большинство тех, кто называл меня по имени, использовали именно этот вариант, — оказывается, просто дурак. И я говорю это тебе как друг, как однополчанин, а не как старший по званию.

Он затушил папиросу о край консервной банки, приспособленной под пепельницу, и посмотрел мне прямо в глаза:

— Всё. Забудь. Ты своё отвоевал. С лихвой. Под Сталинградом остались тысячи, десятки тысяч, которые уже никогда не вернутся. А ты вернулся. Живой. С головой на плечах. Смотри, какая у тебя голова! Надо же такое придумать: протез новой конструкции, чертежи, расчеты. И это всего с семью-то классами образования! Ты понимаешь, что ты сделал? Ты, простой пехотный лейтеха, по большому счету только начавший жить и нормального металлообрабатывающего станка еще не видевший, придумал то, над чем инженеры бьются!

Он встал, пробежался по лестнице, потом снова сел и продолжил, уже спокойнее:

— Осенью пойдешь учиться в вечернюю школу. Уверен, что в Сталинграде для таких, как ты, она будет. Город восстанавливать надо, людей учить надо. В крайнем случае, сам организуешь, возможность у тебя для этого будет. Виктор Семёнович не зря тебя в Сталинград везет. И для страны, и для народа ты больше пользы принесешь уже в тылу, с такой головой, как у тебя. Строй город, делай протезы для инвалидов, учи людей. Это тоже фронт, понимаешь? Тыловой, но не менее важный.

Я ничего не сказал своему однополчанину в ответ, только кивнул. Но глупостями голову действительно перестал забивать тут же, как отрезало. И начал серьёзно готовиться к будущей работе в Сталинграде.

Двадцать пятого марта, во время обеда, я как раз доедал свою порцию перловой каши с кусочком американской тушенки, в госпиталь приехали два товарища с авиазавода. Оба в засаленных ватниках, в замызганных кепках, но с такими глазами, которые сразу выдавали в них не простых рабочих, а людей увлеченных, влюбленных в свое дело.

Они с заговорщическим видом предложили мне поехать, как они выразились, немного понизив голоса и оглядываясь по сторонам, на «экскурсию» к ним на завод.

Сердце у меня в груди заколотилось так сильно, что я всерьез забеспокоился, что оно сейчас выскочит из груди и упадет прямо на тарелку с недоеденной кашей.

Тайны мадридского двора видны, на самом деле, невооруженным глазом: Канц держит своё слово, и меня ждет для апробации первый сделанный под его руководством протез нашей конструкции.

— Ну что, товарищ Хабаров, поедем? — спросил старший из двоих, плотный мужик лет сорока с хитрыми глазами. — Посмотрите на нашу работу. Может, что подсказать сможете, раз вы такой спец по протезам.

— Поеду, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал от волнения. — Конечно поеду. Только мне разрешение нужно у старшей медсестры получить.

— Уже получено, — улыбнулся второй, помоложе. — Мы не просто так приехали. Всё согласовано, всё оформлено. Едем?

Я встал, схватил костыли, протез для дальних выходов я пока не надевал, берег культю, и пошел к выходу. На душе было светло и тревожно одновременно.

Началось. Настоящая работа началась.

Глава 10

Своё обещание: вручить первые два протеза, изготовленные на авиазаводе, мне и капитану Маркину, Соломон Абрамович не сдержал. Но не по злому умыслу или забывчивости, а по совсем другим причинам.

Он очень спешил это сделать, торопился, горел желанием увидеть результат своих трудов. И первый образец, изготовленный в спешке, с неизбежными ошибками и недочетами, пришлось отправить в утиль. Дюраль — материал капризный, требует точности, а торопливость обернулась браком. Со вторым образцом он уже не спешил, работал вдумчиво, методично, и решил сначала испытать его на себе, кто лучше поймет все достоинства и недостатки конструкции, как не сам инвалид войны, потерявший ногу?

А вот третий экземпляр действительно ждал меня, и это ожидание было похоже на предвкушение чуда.

Испытания на самом себе оказались очень удачными, и Канц внес небольшие, но принципиально важные изменения в конструкцию. В итоге можно сказать, получил изделие, готовое к полноценной эксплуатации, а не просто экспериментальный макет. Главным изменением, которое он с гордостью мне потом показывал, была специальная индивидуальная вставка в культеприемную гильзу — своеобразную прокладка между телом и металлом, которая делала ношение протеза несравненно более комфортным.

Для изготовления её основы он приспособил гипсовые бинты, те самые, которыми в госпиталях накладывают повязки на переломы. С меня сразу же, как только я прибыл на завод, сняли все необходимые мерки. Это была целая процедура, два мастера аккуратно, почти благоговейно обматывали культю влажными гипсовыми бинтами, формируя точный слепок. Потом этот слепок осторожно сняли, сделали по нему вставку и отправили её на сушку в специальную печь.

А мне тем временем Канц начал показывать свои достижения, и я шел за ним по цеху, прихрамывая на костылях, но с замирающим от волнения сердцем.

Не знаю, чем он занимался на заводе раньше, может, был начальником какого-то участка, а может, просто опытным инженером-конструктором, но экспериментальный протезный участок был великолепным. Просто поразительным по своей организованности и продуманности. Не верилось, что он появился здесь всего несколько дней назад, в конце прошлой недели. Всё было расставлено по местам, каждый инструмент на своем месте, чертежи аккуратно разложены на столе, заготовки рассортированы по размерам.

Кроме самого Канца на участке работало всего двое постоянных мастеров, оба пожилые, опытные люди с золотыми руками, и несколько добровольных помощников разных возрастов. Среди последних я заметил и совсем молодых парней лет семнадцати-восемнадцати, которые, видимо, еще не были призваны в армию, и мужчин постарше, инвалидов с различными увечьями, которые хотели быть полезными.

— Сколько протезов вы сможете изготавливать за рабочий день? — спросил я, внимательно всё осмотрев, прикинув в уме производительность участка.

— Всё зависит от поступления дюраля, — без раздумий ответил Канц. — Если не будет перебоев с материалом, то реально делать даже пару протезов в день. Один за смену это уже проверенная норма. Конечно, это, наверное, капля в море по сравнению с тем, сколько у нас инвалидов по всей стране, но лиха беда начало. Главное, отладить технологию, наладить производство, а там глядишь, и другие заводы подключатся.

Он действительно, наверное, стоящий инженер, и по всему видно, что владеет ситуацией на все сто процентов. Говорит четко, конкретно, без лишних слов.

— Вы, Соломон Абрамович, уже два дня испытываете свой образец, — сказал я, переходя к самому важному вопросу. — И как он вам? Есть замечания? Что нужно доработать?