"Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ), стр. 528

Военврач, старый опытный хирург, прошедший все войны двадцатого века, которые вела Российская империя, а потом Советский Союз, молча стоял над кроватью лейтенанта и не знал, что сказать. Слова застряли где-то в горле.

Он, ушедший на русско-японскую войну восемнадцатилетним добровольцем, зауряд-врачом, видевший Первую мировую, Гражданскую, финскую и пошедший на эту очередную войну опять добровольцем, несмотря на свои шестьдесят лет, много видел в жизни такого, что давало ему право говорить, что его удивить уже, наверное, нечем.

Но этот, молодой лейтенант, потерявший в Сталинграде правую ногу, сумел сказать о себе так, что вызвал растерянность и смятение даже в душе старого, повидавшего всякое доктора.

Военврач знал из медицинской карты, что раненому офицеру всего девятнадцать лет и что тот, без всяких натяжек и преувеличений, настоящий герой. Но, глядя на на лейтенанта, лежащего на госпитальной койке, было сложно поверить, что он так молод.

На постели лежал безногий, но матёрый, закалённый в боях мужичище, худой, изможденный борьбой со смертью, которую он сумел победить. И в его глазах было что-то такое тяжёлое и пронзительное, что заставило отвести взор даже опытнейшего и видавшего виды главного хирурга.

Он молча, не говоря ни слова, развернулся на каблуках и быстро вышел из палаты. За дверью сказал своей свите из врачей и медсестёр:

— На этом общий обход сегодня закончен. Всем спасибо за работу. Свободны.

— Товарищ военврач, но у нас ещё две палаты не проверены, — начал было один из молодых докторов.

— Сказал закончен, — отрезал старый хирург таким тоном, что возражать никто больше не посмел.

Последним из палаты вышел комиссар госпиталя. Он когда-то тоже был практикующим хирургом, но жизнь повернулась так, что делом его жизни стала политическая работа в армейских госпиталях.

Комиссар знал толк в людях. Он молча взял у пожилой медсестры толстую медицинскую историю ранения безногого офицера и очень внимательно и вдумчиво просмотрел её. И только после этого вышел из палаты.

Ничего этого Георгий не видел и не заметил. Ответив главному хирургу ту правду, которую обычно держал глубоко внутри, он закрыл глаза и молча лежал, пытаясь успокоиться.

Буря, разыгравшаяся в его душе, была готова разорвать на части ещё не окрепший организм. Он физически ощущал, как чуть ли не на самом деле кровь в его жилах готова была закипеть от эмоций.

Георгий лежал в офицерской палате на двадцать коек, но всё равно она была большой и просторной, и койки в ней никогда не пустовали. Война исправно поставляла раненых офицеров. В палате всегда стоял лёгкий шум, и кто-нибудь постоянно разговаривал. Обычно очень тихо, чтобы не мешать другим, но буквально каждую минуту, днём и ночью.

А сейчас в палате стояла гробовая тишина, и его соседи, такие же раненые офицеры, почему-то боялись нарушить эту тишину и молча лежали, погружённые каждый в свои тяжёлые думы.

После обхода главного хирурга в моей голове что-то произошло, и каждую секунду я будто смотрел какое-то кино и слушал передачи радио.

Других ассоциаций происходящее со мной просто не вызывало. Но уже вечером я понял, что происходит. Как по мановению волшебной палочки ожили мои две памяти: Георгия Васильевича Хабарова, раненого девятнадцатилетнего лейтенанта, и Сергея Михайловича, старого, умудрённого жизненным и профессиональным опытом заслуженного строителя Российской Федерации, умершего от инфаркта уже в следующем, двадцать первом веке.

К утру я вспомнил абсолютно всё, что было в моей жизни, в жизни Георгия Хабарова. Всё, что видел, слышал и читал, даже если это было мимолётно, например, быстрый случайный взгляд на какой-нибудь текст, проскользнувший мимо внимания.

Я вспомнил, как на моих глазах погибли родители во время нападения на заставу какой-то банды, пытавшейся прорваться через границу и уйти в Польшу. Это случилось, когда мне было всего пять лет.

Отец был начальником пограничной заставы и, уже зная о гибели жены, в одиночку лёг за станковый пулемёт «Максим» и, выбрав удобный момент, положил длинными очередями почти всех бандитов. Это внезапно обретённое знание, горячим раскалённым кинжалом вошло в моё сердце и несколько дней не давало мне спокойно дышать.

Но в моей памяти всплыли и более ранние картины, наверное с года или немного попозже.

А вот с памятью Сергея Михайловича было немного иначе. Он, оказывается, очень устал жить и умер просто, не пожелав бороться за себя, когда случился инфаркт. Поэтому его воспоминания не жгли огнём мою душу, а были зачастую демонстрацией и констатацией фактов его длинной и реально тяжелой жизни.

По этой причине я вспомнил и сразу же забыл его фамилию и паспортные данные очень многих действующих лиц его жизни. Самое интересное, что я сразу же понял, почему так произошло. Мне в этой жизни эти факты и информация из биографии Сергея Михайловича совершенно не нужны. Достаточно, например, только эмоций, которые вызывали у него женщины, встречающиеся на его жизненном пути. А их имена и фамилии, лишняя обуза для моей головы, и так загруженной до предела.

Одним из увлечений или хобби, как это будут называть через несколько десятков лет, Сергея Михайловича было рукоделие. Он этим любил заниматься всегда, сделав свои первые поделки ещё в школе. Это ему очень помогло в поступлении в институт.

Он занял призовое место на какой-то всесоюзной олимпиаде школьников и благодаря этому вне конкурса был зачислен в ряды студентов престижного строительного института. Своё хобби Сергей Михайлович в дальнейшем не бросил, и оно ему достаточно часто помогало в работе, которой он занимался всю свою долгую жизнь.

Утром мысленный «показ» кинофильмов и «прослушивание» радиопередач почти закончились, и я начал анализировать свои так внезапно и в таком количестве обретённые знания.

Мне стало понятно, чем надо заняться, когда я попаду в разрушенный Сталинград. Никакие известные мне, но ещё неведомые другим технологии строительства, сейчас внедрить невозможно. Материалов нет, оборудования нет, людей, способных понять, тоже нет. Речью с высокой трибуны поднять людей на подвиг тоже не получится. Они и так живут в состоянии непрерывного подвига, в состоянии беспримерного напряжения всех сил.

И вариантов реально было два. Первый, это то, за что Сергея Михайловича всегда ценили выше всего: редкостное умение организовывать производственный процесс и видеть те самые мелочи, устранение которых в итоге давало резкое ускорение работ.

Второе, маленькое хобби заслуженного строителя России. Однажды его подрядили на спонсорской основе построить небольшую фабрику для группы немного сумасшедших энтузиастов. В лихие девяностые годы ребята, о которых многие говорили, что они не дружат с головой, решили дать жизнь своим безумным идеям создания супер-протезов, которые смогут полноценно заменить, например, потерянные руки и ноги.

В конечном итоге у них всё получилось. Но мне было сейчас интересно не то, что у них было на выходе в двадцатых годах следующего века, а то, с чего они начинали: полностью чисто механические, но очень функциональные и качественные протезы.

Руки у Сергея Михайловича были золотые, его иногда окружающие называли в качестве комплимента рукоделом. И если эту способность я от него унаследовал, то это именно тот рычаг, который может перевернуть мой мир.

Мне надо будет в Сталинграде быстро проявить себя, а затем в инициативном порядке организовать артель по производству протезов. А дальше будет видно.

Как конкретно действовать, я решил очень быстро, вспомнив, как внимательно комиссар госпиталя смотрел мою медицинскую историю.

Мои документы и скудное имущество фронтового офицера уцелели и теперь лежали надёжно закрытыми в сейфе хозяйственной части госпиталя. Для меня там были ценны мой партийный билет, вернее билет кандидата в члены ВКП(б), свидетельство о семилетнем образовании, характеристики и рекомендации, которые я собрал перед ранением.