Тень твоей гордости (СИ), стр. 28

На вторую неделю страх стал отступать. Не исчез — он просто сдвинулся, уступив место чему-то такому, чего я не чувствовал очень давно. Спокойствию. Это ощущение было странным, почти чужим. Как примерять одежду, которая тебе велика.

Она пришла в среду и разнесла финансовый отчёт в пух и прах. Сухо, аргументированно, ни разу не повысив голоса. Тот самый финансист — который когда-то советовал нанять ей замену — сидел красный, вжав голову в плечи, и не смел возразить. А я сидел и смотрел на неё. И видел не вице-президента с безупречной аналитикой. Я видел женщину, ради которой, если бы она попросила, спалил бы компанию дотла. И ни разу бы не оглянулся на пепелище.

После совещания она задержалась у моего стола. На секунду мне показалось, что в кабинете закончился воздух.

— Ты не перебивал, — сказала она.

Не вопрос — констатация. Я поднял на неё глаза, чувствуя, как предательски дергается уголок губ.

— Я учусь.

Она чуть наклонила голову, рассматривая меня, и я увидел в её взгляде ту самую искру, которую не замечал последние семь лет.

— Продолжай, — сказала она и вышла.

А я остался стоять посреди кабинета, чувствуя себя парнишкой, который только что получил зачёт по предмету, который ненавидел всю жизнь. Премию, за которую я не сделал ничего, — просто промолчал.

Первое свидание случилось на девятнадцатый день. Я пригласил её в тот же ресторан, где мы ужинали шесть лет назад. Там, где играл джаз, и где она всё ждала предложения в том дурацком сером платье. Услышав название, она долго молчала. Глаза потемнели. Я видел, как она перебирает воспоминания, как ищет в них ту боль.

— Ты уверен? — спросила она наконец.

— Я хочу переписать этот момент. Заново.

Я заказал лимузин. Не для того, чтобы пустить пыль в глаза. Просто я хотел, чтобы этот вечер выпал из общего ряда. Чтобы каждая секунда в нём была новой, чтобы она запомнила каждую деталь и не смогла бы сравнить её с той, старой.

Когда чёрный автомобиль остановился у её дома на Петроградской, я вышел и открыл дверь сам. Отправил водителя жестом — это я должен сделать один. Эмма вышла из подъезда, и меня накрыло. Красное платье. Не серое. Красное. Новое. Новое платье для нового начала. У меня перехватило дыхание, и я, кажется, даже забыл, как меня зовут.

— Ты прекрасна, — выдавил я хрипло.

Она склонила голову, разглядывая меня, будто видела впервые. И, возможно, так и было.

— Ты тоже… выглядишь иначе, — сказала она тихо.

— Я другой, — поправил я, ощущая, как дрожит голос. — Внутри. И снаружи, кажется, тоже.

В ресторане я отодвинул для неё стул. Заказал бутылку шампанского — то самое, которое она любила. А когда официант принёс меню, я накрыл её ладонь своей. Легко. Почти невесомо. Давая ей возможность отдёрнуть руку в любую секунду. Она не отдёрнула.

— Я хочу, чтобы ты знала, — сказал я, стараясь говорить ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Я позвал тебя сюда не как партнёра по бизнесу. Я позвал тебя как женщину, с которой хочу быть. Если ты не готова — мы просто поужинаем, и я отвезу тебя домой. Но я хочу, чтобы ты знала. С самого начала. При всех.

Она молчала. Долгую, тягучую минуту, пока оркестр играл что-то медленное. Смотрела на наши руки. А потом медленно повернула свою ладонь и переплела свои пальцы с моими. Впервые с того дня, как она ушла.

— Я готова, — сказала она.

И я впервые за сорок лет не знал, куда девать улыбку. Она, кажется, сама расползлась по лицу, и я не мог её остановить.

Мы ужинали. Говорили о пустяках: о том, что на Исаакиевской сменили подсветку, о её новой команде, о странной погоде. А потом я отложил приборы и сказал то, что вертелось на языке весь вечер:

— Я боюсь.

— Чего? — она подняла на меня глаза.

— Что это сон. Что я открою глаза — и окажусь в пустом особняке. А ты всё ещё замужем.

Она покачала головой, и в её взгляде мелькнула тень усталости.

— Я расторгла контракт. Арсений уже подал документы. Мы остались друзьями.

— Я знаю, — я сжал её пальцы сильнее. — Просто… мне нужно привыкнуть. Сорок лет я ждал подвоха. А теперь лучшее происходит со мной каждый день, и я не понимаю, чем это заслужил.

— Ты не заслужил, — сказала она тихо, и в её голосе не было жестокости, только грусть. — Любовь не заслуживают. Её дают. Или не дают.

Я подался вперёд, чувствуя, как горят мои собственные слова:

— Ты даёшь мне её снова?

Она помолчала, глядя мне в глаза. Саксофон тянул низкую, тягучую ноту. Свеча на столе бросала живые тени на её лицо, делая его то моложе, то старше, то совсем незнакомым.

— Да, — сказала она наконец. — Я даю.

Разговоры ночами стали нашим тайным языком. Нашим вторым домом. Я звонил ей после десяти — не раньше, потому что помнил о границах, которые мы выстраивали заново. Она брала трубку после первого гудка, и мы говорили. Обо всём, кроме работы.

— Почему ты боялся летать? — спросила она однажды ночью.

— Я не боялся летать, — я смотрел в потолок, чувствуя ладонью холодок трубки. — Я боялся не вернуться. К тебе.

— А я думала, ты просто не любил самолёты.

— Я не любил всё, что могло отнять меня у тебя. Высоту — тоже.

В трубке повисла тишина. Тяжёлая, влажная. А потом её голос — тихий, почти шёпот:

— Глеб… Семь лет. Ты молчал об этом.

— Я не умел говорить, — ответил я, закрывая глаза. — Меня не учили. Ни отец, ни бабушка, ни бизнес. Меня учили пахать и молчать. «Не ной, не жалуйся, слабость не показывай». Я верил им. Пока не потерял тебя.

— Ты не потерял, — возразила она. — Ты оттолкнул.

— Я знаю, — выдохнул я. — И я буду возвращать тебя. Каждый день. Пока ты не поверишь.

Ночь случилась на двадцать четвёртый день.

Не в моём особняке. У неё, на Петроградской. Она позвонила сама в субботу вечером. Я смотрел на экран телефона, и сердце ухнуло в пятки.

— Приезжай, — сказала она.

— Ты уверена?

— Да.

Одно слово. А я уже хватал ключи. Приехал за пятнадцать минут. Без лимузина, без букета, без всей этой парадной мишуры. Просто я, старые джинсы, и бутылка красного, которую я схватил на заправке по дороге.

Она открыла дверь в халате, с распущенными волосами. Мягкий свет из прихожей падал на её плечи, делая кожу фарфоровой. Я замер на пороге, не в силах сделать шаг.

— Ты так смотрел на меня шесть лет, — сказала она, прислонившись плечом к косяку. — Я всегда чувствовала. Но ты отводил глаза. Почему?

— Потому что боялся, что если не отведу, ты увидишь. Всё.

— Что?

— Что я люблю тебя, — я шагнул вперёд, сокращая расстояние. — Что я зависим от тебя. Что ты нужна мне больше, чем бизнес, дом, воздух. Я думал, это слабость. А это — единственная сила, которая у меня есть.

Она шагнула ко мне сама. Взяла моё лицо в ладони. И поцеловала меня. Медленно. Долго. Как будто мы оба учились заново.

Той ночью не было ни власти, ни подчинения. Ни привычной борьбы за контроль, которая отравляла наши семь лет. Были только двое взрослых людей, которые слишком долго любили молча. И наконец перестали.

Утром я проснулся в её постели. Солнце уже вовсю заливало комнату, пахло её волосами и свежемолотым кофе. Я повернул голову — она сидела на краю кровати с чашкой в руках и смотрела на меня. Взгляд её был спокоен и пытен.

— Доброе утро, — сказала она.

— Ты уже сварила кофе? — я сел, потирая глаза, всё ещё не веря, что это происходит.

— Да. И знаешь что?

— Что?

— Ты проспал. Завтра — твоя очередь.

Я рассмеялся. Впервые за долгое-долгое время. Не той деланной улыбкой, что я носил на переговорах, и не сухим хмыканьем для отчётов. А настоящим. Громким, мальчишеским смехом, от которого, кажется, даже кофе в её чашке плеснулся.

— Договорились, — сказал я.

А потом наступил тридцать первый день.

Я сидел в своём кабинете, просматривая отчёт по новому проекту, когда дверь открылась без стука. Эмма вошла — спокойная, уверенная, в безупречном сером костюме. Волосы уложены, взгляд прямой. Она остановилась у моего стола и смотрела на меня с высоты своего роста.