Тень твоей гордости (СИ), стр. 25

Вот наша поездка в Хельсинки — единственная, куда он взял меня не как ассистента. Я стою на набережной в синем шарфе, он смотрит на меня, а не в объектив. В тот день шёл снег. Он снял варежки и отдал мне. И сказал:«У тебя руки нежные. Замёрзнешь» . Я помню тепло его ладоней, когда он надевал их на меня. Помню, как хотела взять его за руку. И не взяла.

Вот его кабинет — я сижу за столом в приёмной, а он выглядывает из-за двери и корчит рожицу. Это единственный снимок, где он смеётся. Лена засняла, пока он не видел. Он потом велел удалить. Я соврала, что удалила.

Слёзы потекли по щекам. Я не вытирала их — просто давала им течь. Каждый снимок был как удар. Но не злой — тёплый. Он не был чудовищем. Я хотела его ненавидеть — и не могла. Он был сложным. Колючим. Временами жестоким. Но он не был чудовищем. Он был человеком, который просто не умел любить. Или боялся. Или делал вид, что не умеет.

А я? Чему я научилась за эти годы? Ждать. Ждать и молчать.

Я отложила телефон, но в голове продолжали всплывать картинки. Как я ждала его звонка после командировок. Как придумывала поводы задержаться в офисе, чтобы увидеть его ещё хоть на минуту. Как замирала, когда он говорил«мы» — не в деловом, а в личном смысле. Как считала каждое его«спасибо» , каждый взгляд, каждое случайное прикосновение. Как собирала их в дрожащие ладони, как драгоценности. Как верила.

Первый год — я думала:«Ещё рано. Он привыкает» . Второй — я ждала, что он скажет что-то важное в мой день рождения, а он подарил дорогие часы и не пришёл на ужин. Третий — я ловила каждое«после этой сделки» и загоняла надежду глубже, чтобы не было так больно. Четвёртый — я начала бояться, что этого не случится никогда. Пятый — я плакала по ночам, уткнувшись в подушку, чтобы никто не слышал. Шестой — я перестала верить. Седьмой — я ушла.

А теперь он стоит на колене в луже. Достаёт кольцо с сапфиром. Говорит:«Я подожду» .

И всё, что я строила — этот брак, эту защиту, этот покой, — вдруг стало зыбким, непрочным, как карточный домик на сквозняке.

Я люблю его. Всё ещё люблю. Не босса. Не Корсакова. А того, кто отдал мне свои варежки в Хельсинки. Кто купил кольцо и спрятал в сейф, потому что боялся отказа. Кто пришёл на набережную и сказал правду. Того, чьи руки дрожали, когда он доставал коробочку.

Шаги за дверью заставили меня вздрогнуть. Арсений постучал.

— Эмма? Можно?

Я быстро вытерла лицо рукавом. Бесполезно. Глаза опухли, нос красный, на экране телефона всё ещё светилась наша фотография из Хельсинки. Он вошёл, не дожидаясь ответа. Увидел меня, экран, моё лицо — и остановился.

— Извини, — сказал он тихо. — Я просто хотел спросить, будешь ли ужинать.

Я подняла на него глаза. Он стоял в дверях — высокий, спокойный, надёжный. Воронов. Моя защита. Мой фиктивный муж. Мой спаситель от самой себя. Но в его взгляде я увидела то, чего не замечала раньше. Не просто вежливый интерес. Не просто соседство по контракту. Что-то другое. Что-то, что я не была готова разглядывать.

— Буду, — прошептала я. — Через десять минут.

Он кивнул и вышел — аккуратно прикрыв за собой дверь. И в этом его жесте, в этой его безупречной чуткости, я вдруг почувствовала то, чего не замечала раньше. Ему неловко. Не потому, что он ревнует, — он оговорил это с самого начала. А потому, что он видит, как я мучаюсь, и не знает, как помочь. Потому что он, в отличие от Глеба, уважает мои границы. Потому что он хороший человек, который ввязался в эту историю, чтобы помочь мне, и теперь смотрит, как я разрываюсь на части между ним и моим прошлым.

А я осталась сидеть в темноте, с телефоном в руках и с кольцом, которое стояло перед глазами. Синее, как ночное небо. То самое, которое я ждала семь лет.

И которое — я чувствовала это кожей — теперь будет сниться мне каждую ночь.

Я сжала телефон в руке. Экран погас. Но картинка — мы вдвоём на хельсинкской набережной — стояла перед глазами, даже когда я закрывала их.

И впервые за долгое время я поняла: я хочу не просто поговорить с ним. Я хочу вернуться. Не в офис, не в кабинет, не в роль ассистентки. Вернуться к тому моменту, где он не сказал мне самого главного. И прожить его заново.

Глава 14

Эмма

Разговор с Арсением случился воскресным утром, когда за окнами Репино падал тихий, мягкий снег и сосны стояли белые, как в рождественской открытке. Он сам начал — я не успела собраться с мыслями, не успела придумать, как сказать то, что жгло горло все три бессонные ночи.

— Ты не спишь третью ночь, — сказал он, ставя передо мной чашку с чаем. Не спрашивал — констатировал. — Я слышу, как ты ходишь по комнате. И я знаю, о чём ты думаешь.

Я сидела на кухне, обхватив ладонями горячий фаянс, и смотрела в окно. Сосны, снег, тишина — идеальный покой, о котором я мечтала, когда бежала от Глеба. И который больше не приносил облегчения. Внутри меня засела заноза — острая, тёплая, живая. И чем больше я пыталась её игнорировать, тем глубже она входила под кожу.

— Арсений…

— Не надо, — он сел напротив, взял мои руки в свои и заглянул в глаза — мягко, без тени обиды. В его взгляде не было ни упрёка, ни ревности. Только спокойная, взрослая ясность. — Ты имеешь право. Я с самого начала сказал: наш контракт — не тюрьма. И я не возьму свои слова назад.

Я смотрела на него и чувствовала, как в груди разрастается ком. Ком благодарности, смешанной с виной. Он был слишком хорош для этой игры. Слишком настоящий. И я, используя его как щит от собственной боли, причиняла ему боль — пусть он и не показывал этого.

— Ты… ты не злишься?

Он улыбнулся — чуть грустно, но светло. Так улыбаются люди, которые давно всё решили и приняли.

— На что? На то, что ты любишь другого? Это не преступление, Эмма. Это просто жизнь. Я знал, на что шёл. И если честно… — он помедлил, и в его глазах мелькнуло что-то, чему я не сразу нашла название, — я рад, что ты наконец перестала прятаться. Даже от себя самой.

Я почувствовала, как слёзы подступают к горлу — горячие, солёные, невыносимые. Я сдерживала их три дня. С того самого вторника, когда Глеб опустился на колено в мокрый снег и достал коробочку с сапфиром. С того момента, как стена, которую я строила, дала трещину. И теперь эта трещина росла, не оставляя мне выбора.

— Ты самый лучший фиктивный муж, какого можно пожелать.

— Это комплимент? — он рассмеялся — легко, искренне, и в этом смехе не было горечи. — Я запомню. И, Эмма… — он посерьёзнел, сжал мои пальцы чуть крепче. — Если что — я всё ещё твой свидетель. По брачному договору, пункт четырнадцать дробь два: свидетель на случай расторжения. Я подпишу любые бумаги. И если тебе понадобится второй свидетель на свадьбу… — он улыбнулся уголками губ, — я тоже приду. Если ты захочешь.

Я встала. Обогнула стол. Обняла его — крепко, как обнимают то, что вот-вот отпустят. Он пах цитрусом и снегом — запах утра, запах покоя, запах дома, который я себе построила на руинах старой жизни. И в этом запахе было столько тепла, что мне стало почти больно от мысли, что я теряю его.

Но я теряла не его. Я теряла убежище. А убежище мне больше не было нужно.

Я хотела жить. По-настоящему. Без декораций. Без сделок.

— Спасибо тебе, — прошептала я ему в плечо. — За всё.

— Не за что, — он погладил меня по спине — медленно, почти по-отечески. — Просто не потеряй второй шанс.

Я засмеялась сквозь слёзы — всхлипнула, уткнулась лбом ему в плечо.

В понедельник утром я стояла перед стеклянными дверями «Корсаков Групп» и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.

Столько времени я не переступала этот порог. Я убегала — от него, от себя, от семи лет надежды, которая иссушила меня до дна. А теперь я стояла здесь — в том же пальто, с той же сумкой — и понимала, что обратного пути нет.

В холле ничего не изменилось. Мрамор, охрана, турникеты — всё то же самое. Но охрана встретила меня улыбкой. Не дежурной, не служебной — настоящей, тёплой.