Тень твоей гордости (СИ), стр. 2

— Я люблю тебя, Эмма.

Слова вылетают сами, шёпотом. Я говорю это в отражение мокрого стекла, в ночь, в дождь. Семь лет молчал. Семь лет держал это в себе, считая, что слова — это слабость. Мне казалось, что я доказываю свою любовь делами, контрактами, статусом. А нужно было просто сказать. Вовремя.

В двери кабинета скрипит щель. Охранник Николай, старый служака, просовывает голову, мнётся:

— Глеб Владимирович, машина подана. Вы велели напомнить… — он кашляет в кулак. — Завтра свадьба Эммы Александровны.

Я не оборачиваюсь. Смотрю на своё отражение: чужое лицо, тени под глазами, разбитый галстук. Я похож на то, чем стал — на руины собственного «я».

— Я буду, Коля, — мой голос звучит хрипло, но твёрдо. — Я буду.

Дверь тихо закрывается. Я остаюсь один в темноте, под шум дождя. Я знаю, что это будет самый трудный день в моей жизни. И я не знаю, что скажу, когда увижу её в белом платье. Но я знаю одно: я должен посмотреть ей в глаза. Чтобы она увидела в них то, чего не видела семь лет. Свою ценность. Свою любовь. И цену моего запоздалого прозрения.

Глава 1

Эмма

Конференц-зал «Корсаков-Групп» был залит светом и гулом голосов. Раньше, семь лет назад, когда я только пришла сюда, мне казалось, что это и есть настоящая жизнь: красивые, уверенные люди, звон бокалов, лёгкий запах духов и дорогого алкоголя, и это пьянящее чувство, что мы только что свернули гору. Сейчас я просто стояла у стены, сливаясь с ней, и держала папку.

Красная кожаная папка с тиснением. В ней — копии контракта, который мы закрыли с китайцами. Я знала этот договор наизусть до запятой. Я вычитывала его четыре раза собственноручно, правила пункт семь дробь два, переписывала приложения к юристам в два часа ночи, пила шестую чашку растворимого кофе и тряслась над каждой формулировкой, будто от одной ошибки всё рухнет. Я не ошиблась. Сделка прошла. Мир праздновал.

Глеб стоял в центре зала, как полководец после битвы. Бокал шампанского в руке, ослепительная улыбка, чёрный костюм с искрой, белая рубашка, верхняя пуговица расстёгнута — его коронный жест после официальной части. Будто его душила эта рубашка. Я знала, что через час он потеряет галстук, бросит его где-то на подоконнике, а потом попросит меня найти. Я уже проверила: серый в полоску галстук лежал на подоконнике у окна. Я заметила это, когда входила.

— Друзья! — Глеб поднял бокал выше ламп, и гул стих. — Я хочу сказать спасибо команде. Это была сложная сделка, но мы сделали её. Вы — лучшие из лучших.

Он обвёл глазами зал. Я стояла в трёх метрах от него, прямо напротив. Наши взгляды встретились — на долю секунды, ровно настолько, чтобы я успела чуть улыбнуться. Уголками губ, застенчиво, как я всегда улыбалась ему. Он скользнул по мне взглядом — как по стулу, как по стене, как по пустому месту — и перевёл глаза на бухгалтера.

— Антонина Павловна! Ваши отчёты — это просто песня. Без вас налоговая нас бы живьём съела.

Антонина Павловна, грузная, в платье с люрексом, которое трещало по швам при каждом движении, зарделась, как девочка, и прижала пухлые руки к груди. Она всегда приносила на корпоративы свои фирменные пирожки с капустой — я брала один, чтобы не обидеть, хотя они были холодными, жирноватыми, и тесто отдавало содой. Но я улыбалась и жевала, потому что не умела отказывать. Это был мой талант — быть удобной. Невидимой, но удобной. Чтобы никто не заметил, как я устала. Как я стою здесь уже четвёртый час на каблуках, которые натирают мозоли, и как внутри меня что-то медленно, но верно трескается.

— И отдел маркетинга! — продолжал Глеб. — Ребята, вы сделали конфетку из нашего буклета для китайцев. Спасибо вам.

Маркетологи зашептались, заулыбались. Катя, рыжая, с вечно подведёнными стрелками, которые делали её похожей на кошку, наклонилась к Лёне и что-то зашептала ему на ухо. Я видела, как Лёня сжал её локоть. Они встречались уже полгода — я знала это, потому что Катя однажды проговорилась в курилке. Саму меня никто в такие тайны не посвящал, я просто стояла рядом, невидимая, и слышала всё. Я вообще много слышала. Когда ты незаметна, люди перестают тебя стесняться.

Глеб продолжал перечислять. Он назвал руководителя юридического отдела — Семёна Ильича, который всегда пахнет старой кожей и табаком. Начальника логистики — сухого, педантичного Петра Георгиевича, который ненавидел меня за то, что я однажды попросила его ускорить поставку, и он воспринял это как личное оскорбление. Даже стажёра Витю, который приносил кофе на совещания и вечно путал, кому какой заказ.

Он назвал всех. Кроме меня.

Я не ждала, что он выделит меня при всех. Наши отношения — если это вообще можно было назвать отношениями — были тайной. «Мы не афишируем», — сказал он год назад, когда всё началось. И я согласилась. Не потому что мне нравилось быть тенью. Просто я любила его. И верила, что рано или поздно он увидит. Что однажды он повернётся и скажет: «А это Эмма. Без неё ничего бы не было». Я жила этой верой. И даже сейчас, когда он обходил меня молчанием, я не обижалась. Я привыкла ждать. Ждать — это было моё второе имя.

Но внутри что-то скребло. Тонко, навязчиво, как иголка, застрявшая в подкладке пальто.

После тостов все разбрелись. Антонина Павловна уговаривала юриста съесть третий пирожок:

— Ну он же совсем лёгкий, на маргарине!

Маркетинг ушёл курить на балкон — я видела в окно, как Катя стряхивает пепел и смеётся чему-то, запрокинув голову. Глеб разговаривал с китайскими партнёрами — они стояли кружком у окна, жестикулировали, пили коньяк. Я стояла у стены и ждала. Я всегда ждала. Это было моё главное умение — ждать там, где меня не видно, но где я могу понадобиться в любую секунду.

Я знала, что он позовёт. Он всегда звал.

Через час Глеб поймал мой взгляд и чуть заметно кивнул. Один раз. Этого было достаточно. Я поняла: «Едем домой». Домой — в его особняк на Крестовском, где пахло деревом и тишиной, и где я всё ещё чувствовала себя гостьей, даже после года ночёвок. Я вызвала машину, нашла его пальто в гардеробной среди вороха чужих курток, проверила, не забыл ли он телефон (забыл, конечно, — он лежал на стойке бара, рядом с недопитым бокалом), и вышла на крыльцо первая, чтобы водитель успел открыть дверь.

В машине Глеб молчал. Откинулся на сиденье, прикрыл глаза. Я смотрела в окно на мокрый асфальт, на расплывающиеся огни витрин, и думала: он устал. Сделка, переговоры, три месяца без продыху. Я тоже устала — до звона в висках, до онемения в пальцах, — но мне некогда было отдыхать. Я прокручивала в голове завтрашний день: встреча с подрядчиками в десять, билеты в Милан на четверг, ужин с инвесторами в «Талионе», резервация на двенадцать персон, список гостей, аллергии, предпочтения в еде, вино. И ещё нужно было проверить, привезли ли новую партию виски — старая закончилась, а Глеб пил только шотландский, только с одной винокурни в Спейсайде. Я заказывала его напрямую из Эдинбурга, общалась с менеджером, решала вопросы с таможней. Он ни разу не спросил, как это делается. Просто пил и говорил: «Хороший виски».

Дома он скинул пиджак прямо в прихожей — я подняла, повесила на плечики, расправила лацканы. Прошёл в спальню, не зажигая верхнего света, рухнул на кровать, даже не расстелив её. Я разделась, легла рядом. Он обнял меня одной рукой, притянул к себе, не открывая глаз. Я чувствовала запах его одеколона — терпкий, с сандалом и кожей, — и тёплый, живой запах его тела. Я прижалась щекой к его плечу. В этот момент я была счастлива. Мне казалось, что я счастлива.

Сейчас я понимаю: это было не счастье. Это была его имитация. Запах, тепло, тяжесть его руки на моём бедре, иллюзия близости. Но тогда я вдыхала его и думала, что так и выглядит любовь. Когда ты рядом. Когда ты нужна. Когда ты — единственная, кто знает, какой стороной он любит класть подушку (выпуклой, не плоской) и что он ненавидит запах лилий до тошноты.

Он уже почти провалился в сон, когда пробормотал: