Крысы нашего двора, стр. 7

Галя подошла к особняку и увидела, что тяжелая деревянная дверь с медной львиной головой вместо ручки приоткрыта. Любопытство прямо-таки вырвалось из лап страха, и Галя вошла в особняк. Света в прихожей не было, но Галя почему-то видела, что подымается по пустой мраморной лестнице без ковров, но с металлическими колечками, не иначе как для ковровой дорожки. Не было никого. Галя прошла коридором в торцовую часть дома. В коридоре была темень, и только в конце его на полу — световая полоска от приоткрытой двери. Галя подошла к двери, заглянула в комнату и остолбенела… В комнате — гостиной, наверное, — было совсем не страшно, но очень странно. Там было много людей, одетых театрально, выглядевших несовременно, двигавшихся лениво и медленно, говоривших между собой негромко и пивших из красивых бокалов какое-то светлое вино. «Киносъемка!» — подумала Галя то, что всякий бы подумал на ее месте. Но что-то во всем этом противоречило такому заключению. Ни камеры, ни режиссера, ни оператора, людей уж безусловно современных, не было видно, а главное, сквозили в поведении этих пирующих свобода и непритязательность, невозможные в кино, а только в жизни. На Галю, стоящую в дверях, никто не обратил внимания. Только длинный горбоносый человек в черной полумаске спросил мимоходом: «Сашура не появился?..» — а ответа дожидаться не стал… Галя заметила, что все мужчины были в черных полумасках, а на женщинах были платья из невиданной, громко шуршащей материи. Горели свечи…

Галя стала подумывать о том, не спросить ли у присутствующих, по какому, собственно, праву они находятся здесь, в здании будущего городского молодежного клуба. У нее-то было право так спрашивать: она была городская активистка, дочь одного из отцов города… Но в это время ее позвала сидящая на кушетке в углу комнаты дама в светло-лиловом:

— Посидите со мной!

Галя ошеломленно подошла и села на кушетку.

— Садитесь ближе, что же вы? — сказала дама и сама села поближе к Гале, на секунду коснувшись Галиной руки очень белым локтем над длинной черной перчаткой.

Галю неприятно поразило, что локоть был очень холодный и как будто в волосках.

— Что это за материя у вас на платье? — спросила Галя.

— Бумага, — ответила дама. — Сейчас Блок придет.

— Какой Блок?

— Александр Александрович.

Дама положила ногу на ногу, и Галя удивилась, какие они у нее коротенькие. Она внимательно, хоть и искоса, оглядела даму, и — ужас! — дама оказалась громадной белой крысой, сидящей на кушетке в бледно-фиолетовом платье, нога на ногу.

— А вы… кто?! — рваным шепотом спросила Галя.

— Снежная маска, — просто ответила крыса.

Галя обозлилась.

— Нет, вы белая крыска! — сказала она.

— Нет, Снежная маска!

— Нет, белая крыска!

Крыса повернулась к Гале:

— Да вы что, милочка, «Снежной маски» не читали? Посмотрите получше: у меня же крылатые глаза!

Галя посмотрела и ахнула: глаза у крысы огромные, совсем не крысиные, страшные и чудные глаза!.. Галя посмотрела даме на ноги: ноги были крысиные, коротенькие, во всяком случае по сравнению с Галиными ногами акселератки и волейболистки.

— Все равно вы белая крыска. И я все читала. А «Двенадцать» наизусть знаю: «Черный ветер, белый снег…»

Тут все в комнате разом перестали говорить и вылупились на Галю. Потом вдруг мгновенно построились в шеренгу, спрятали руки за спину и хором, совсем как у них в школьной агитбригаде, проскандировали:

— А мы за э-то вам ни-кто не по-да-дим ру-ки!

Галя растерялась на секунду, но тут же почувствовала за собой десятилетнюю почти правду уроков родной литературы, драматической ее истории, когда лучших людей то и дело третировали: не подавали им руки, палили в них из пистолетов, — почувствовала эту правду и собиралась уже плеснуть ее в глаза этим всем разложившимся и бесконечно далеким от народа, как вдруг в темном проеме двери возник в ореоле светлых кудрей сам автор ее любимой поэмы!.. Не обращая внимания на глупо молчащих дам в бумажных платьях и мужчин в черных полумасках, он стройно и надменно прошел прямо к их кушетке и опустился на колено перед… перед крысой — ужасно! — перед крысой!..

— Это правда, правда, — сказал он. — Я мертвец, я больше не слышу музыки!

Галя захотела крикнуть ему, чтобы он не поддавался этим низким декадентам, что народ помнит и любит его и что «Двенадцать» — вершина, но Блок вдруг повернулся к ней и сказал:

— А словесники у вас во французской спецшколе, где вы завучем, никуда не годятся, и пятерочники ваши — липовые!..

И Галя увидела, что Блок и заведующий РОНО — один и тот же человек, и молодой и старый одновременно! И она тогда заплакала и стала умолять его уйти из особняка, порвать с крысой и вообще с этой загнившей страницей отечественной культуры, которая вон куда его, фронтовика и коммуниста, завела. Она плакала, умоляла и даже обещала ему пересмотреть свои очень уж — иной раз просто невмоготу! — принципиальные представления о женской чести, лишь бы он бежал с ней от ног этой отвратительной белошерстной грызуньи. Но заведующий РОНО Александр Александрович Блок смотрел на нее своими страдающими прекрасными глазами, молчал и не уходил…

…Проснувшись, Лапутянко чертыхнулась по поводу невообразимой чепухи, снящейся людям из-за бесконтрольности нервной системы с ее недостаточно изученным аппаратом сна, и с удивлением вытерла перед зеркалом очевидные следы слез на разгоряченных щеках.

Она взглянула на часы и удивилась тому, как долго спала. И тому, как долго не возвращается муж. Его вообще в последнее время если уж из дому выгонишь, то назад, домой, не дождешься.

И Лапутянко подумала, что в театр, куда ее приглашал заведующий РОНО, теперь-то уж пойдет обязательно, раз ее муж в бассейне по полдня сидит.

Но ей было ясно, что и пойдя в театр с заведующим, не следует рассказывать ему ни о глупом сне, ни о еще более глупом судебном процессе, которому послезавтра, слава богу, должен прийти конец.

Почему не следует рассказывать, Лапутянко не знала.

Просто знала, что не следует. Береженого Бог бережет.

7

По всему поведению на суде кокоревского защитника — общественного защитника, выделенного коллективом речного порта, — Чугунову было ясно, что его плану защиты крыса только мешает. Как и все остальные, не верил защитник в крысу, раздражала она его и казалась ему обстоятельством, только отягчающим вину подсудимого, старающегося запутать суд неуместными фантазиями. Выходило, что один только Чугунов допускает, что преступник суду не врет. Это одиночество увеличивало ответственность народного заседателя. Разочаровавшись в способности художественной литературы правильно оценить возможности крыс, Чугунов решил узнать до вторника, что думает о крысах наука. Утром в понедельник он попросил у начальника цеха оформить ему отгул — на работе было затишье — и пошел в районную библиотеку. Он не был в ней записан. Но, ошеломив молодую библиотекаршу своим интересом к этим грызунам, уговорил ее дать ему почитать в читальном зале все, что есть у них научного про крыс. Библиотекарша, подумав, принесла ему том Брема. Чугунов нашел страницы про крыс. Некоторые фразы показались ему удивительными. Например: «Альбертус Магнус первым между зоологами упоминает о крысе как о немецком животном». Это, увы, не укладывалось в их с Жекой концепцию о большей продвинутости русских крыс. Но другие фразы убеждали в значительности этого животного во всех его национальных воплощениях. Например: «Епископ Аутунский в начале 15-го столетия, отлучил крысу от церкви». Или: «До первой половины прошлого столетия она (крыса) наслаждалась в Европе ни с кем не разделяемым господством…»

Все это было интересно.

Но вот библиотекарша подошла к столу, за которым сидел Чугунов, и положила перед ним старый номер «Нового мира», раскрытый на статье с названием «Искрящие контакты».