Записки из дома на песке, стр. 45
Но его решетку больше никогда не открывали. Когда дети с широко раскрытыми глазами показывали на него, родители быстро их уводили.
И однажды он перестал прыгать.
Через год одна из сотрудниц приюта бросила ему в вольер старую игрушку — пластиковую бульдожку, которая и на вкус была пластиковой, даже если жевать ее достаточно долго, не обращая внимания на писк. Больше ему все равно нечем было заняться.
Он быстро прогрыз бульдожку и с тех пор больше не получал игрушек. Осталось только махровое полотенце, которое и стало его домом.
И вот он снова услышал шаги. Он еще плотнее свернулся калачиком, повернувшись к людям спиной.
Шаги одного их них он знал — это новый смотритель, другой ступал медленно и тяжело.
— А там тоже кто-то есть?
— Он всегда прячется в дальнем углу, уже довольно пожилой.
— Прямо как я. — Мужчина, его голос и смех, звучали дружелюбно.
— Он здесь уже целую вечность, его никто не берет. Все проходят мимо. Ему каждый день нужны лекарства.
— Прямо как мне. И меня тоже все обходят стороной. — Мужчина подошел ближе. — Мы отлично подходим друг другу!
Затем клетку открыли.
Так он и его потрепанное махровое полотенце оказались у Пауля.
Они стали всего лишь маленькой стайкой, включающей только их двоих, но оба могли полагаться друг на друга. Он охранял Пауля по дороге на работу, однажды даже защитил его от шипящего лебедя! В сторожке послушно лежал позади него на полотенце и следил, чтобы внутрь не проникли посторонние. А дома на диване он дарил Паулю много тепла.
У Пауля он выучил много слов. «Гулять» было одним из его любимых. Наряду с «завтрак» и «лакомство». «Крупнозернистая ливерная колбаса» звучало просто великолепно. «Купаться» он, напротив, не любил вовсе. А на слове «расчесываться» предпочитал поскорее спрятаться.
Но все это не шло ни в какое сравнение с набором слов, которые приносили ему столько радости, что казалось, будто весь мир состоит из счастья.
Сначала слово было всего одно: «Бродяга». Оно быстро превратилось в «Бродяжка» или «Бродяжище». Иногда к ним присоединялись другие слова: «Старый Бродяга», «Большой Бродяга». Вскоре появились «Толстяк» и «Вонючка». Еще Пауль любил их комбинировать. «Толстый Бродяга». «Бродячий Вонючка». «Толстый Вонючка-Бродяга».
Эти слова произносились и криком, и шепотом и звучали особенно приятно во время поглаживаний по голове.
А потом совершенно неожиданно исчезло слово, которое Пауль говорил ему чаще всего. Их самое старое общее слово.
Его заменило «Хороший Мальчик».
Он не знал истинного значения слов, но понимал, что Пауль хотел ими сказать. Слышал это по тону его голоса, который доставлял ему такое же удовольствие, как и поглаживания. Скрытое в них послание было очень простым: «Я тебя люблю».
У Хорошего Мальчика тоже был лай, предназначенный только для Пауля. И означавший то же самое. «Я тебя люблю». Когда его охватывал особенно сильный прилив чувств к своему человеку, он добавлял «Больше, чем любую косточку» или даже «Больше, чем грязную лужу с косточками на дне».
Но когда Пауль не выбрался из ямы в песке, Хороший Мальчик не понял, чего от него хотел Пауль. Он произносил новые слова. Очень громким и хриплым голосом.
Хороший Мальчик решил привести человека, который его поймет. Поэтому он побежал по пляжу, чтобы кого-нибудь найти. На горизонте он увидел небольшую стаю людей. Один из них, с длинной шерстью, привязал к животу крошечного человечка.
Но когда Хороший Мальчик подбежал к ним, они попятились. Он пролаял все слова, которые знал. Как хорошие — «кушать» и «гулять», — так и плохие. Даже провыл слово «ветеринар». Он пролаял и «Я тебя люблю», чтобы люди поняли: речь идет о Пауле. Но они прогнали его, а один и вовсе накричал на него и пнул.
Тогда Хороший Мальчик вспомнил единственного человека, который его поймет. Единственное существо, кроме него самого, которому Пауль говорил «Я тебя люблю».
Он выражал это одним коротким словом, которое звучало совсем иначе, нежели все те, что Пауль использовал для него, но означало то же самое. У него был особый звук, похожий на блеск моря на рассвете.
Это слово «Стелла».
Они втроем образовали стаю.
А когда стая вместе, возможно все.
34. В «Крабе»
День спустя Йонас сидел у окна в «Крабе» и смотрел на улицу. Строительная пленка, натянутая вместо исчезнувшей стены, громко шуршала и трещала, хотя он и укрепил ее дополнительными рейками.
Перед ним стоял раскрытый ноутбук, кончики его пальцев лежали на клавишах — неподвижно.
Имке и Бритта не расстроились, когда он выселился, совсем наоборот. Они даже совершенно бескорыстно вызвались каждый день приносить ему еду. А еще взяли на себя уборку «Краба», не выставляя за это счет, что подчеркнули во время сегодняшнего визита, тщательно осматривая все вокруг.
Йонас положил на плетеный пластиковый стул самую удобную подушку и сунул под ноутбук стопку старых виниловых пластинок, чтобы приподнять его на нужную высоту. Вид на море заряжал энергией, не отвлекая его слишком сильно.
И тем не менее.
Ни одного предложения.
Ни на следующий день. Ни через день.
Пора признать, что Йонас не мог ухватить свою собственную историю, как спрятанный конец нитки в клубке шерсти.
В «Крабе» хранилось много записок Стеллы, но ни одной его.
Когда Несса пришла к нему в павильон после смены в «Бабусиной поварне», вид у нее был напряженный. После очень долгого приветственного поцелуя она поставила чайник.
— Я хочу с тобой кое-что обсудить, — наконец произнесла она. — То есть я должна с тобой кое-что обсудить.
— Звучит нехорошо.
— Хочешь чай? — Чайник засвистел, и она налила горячую воду в две чашки с чайными пакетиками.
— Нет, лучше сразу выкладывай.
Несса села рядом с ним.
— В общем… я тут подумала… И прежде чем ты спросишь: у меня правда это хорошо получается. — Она взяла его за руку. — Йонас, тебе не удастся писать здесь, потому что для этого тебе нужно быть дома. И если ты уедешь обратно, я поеду с тобой. То есть если ты этого хочешь. Потому что я хочу… Я хочу и дальше быть с тобой, и у меня сейчас как раз есть на это время. Подожди, не отвечай пока! Я еще не закончила. Я могла бы помогать в ресторане твоего отца, мы бы поделили твои смены. Тогда у тебя будет достаточно времени для писательства, а у меня — для учебы. И у нас обоих будет достаточно времени, чтобы понять, что между нами. Ну, что скажешь?
Несса очень старалась, чтобы в ее словах не проскальзывала тревога.
Воздух замер, потому что прозвучал один из тех вопросов, ответ на который мог изменить движение молекул.
Йонас улыбнулся.
— Ты просто потрясающая, ты в курсе?
— Можешь говорить это чаще. Это значит «да»?
— Конечно, это «да». И «спасибо». И «поцелуй меня, черт возьми»!
Они поцеловались, черт возьми.
Этот поцелуй отличался от всех предыдущих. Словно они губами заключили молчаливый договор.
— Давай уедем завтра утром. Ты совершенно права, в «Крабе» была написана история Стеллы, но моя собственная разворачивается где-то в другом месте.
— В… ките? — ухмыльнулась Несса.
Йонас рассмеялся.
— Там хватит места для двоих! И еще для водорослей и гирос-суши.
— Идеально. Собираемся?
— Собираемся!
В чемодан Йонаса отправилось несколько автобиографий, банка из-под соленых огурцов, заполненная ужасно срочными письмами из муниципалитета, а также тарелка из кофейного сервиза, на которой Стелла подавала ему «Черный лес» в первый и в последний день (два кусочка до сих пор лежали в морозилке).
— Я скажу Имке и Бритте, что они могут забрать все, что захотят. — Йонас достал мобильный телефон. — Для своего маленького музея Стеллы Дор.
— Так ты одним махом осчастливишь сразу двух женщин. Хорошо, что ты это умеешь…