Волк и его Дикий цветок (ЛП), стр. 47

Звук журчащего ручья, его воды, разбивающиеся о валуны, аромат леса — всё потонуло в тумане её возбуждения. В этот момент существовали только герцог и она.

Пальцы Джеймса проникли ещё глубже, и Джулс чуть не взвыла, когда он добавил третий, растягивая и наполняя её, в то время как его рот завладел её бутоном. Её бёдра задрожали, она прислонилась к дереву, прикрыв рот ладонью, чтобы сдержать хриплые стоны. Другой рукой она прижимала к себе его голову, пока он лизал и мучил её своим языком.

Затем Джеймс отпустил её, развернул лицом к дереву, просунул бедро между её ног. Его член прижался к её лону, и Джулс откинула голову ему на плечо в тот миг, когда он вошёл в неё, заполнив до краёв ошеломляющим, упругим давлением.

Его зубы коснулись изгиба её шеи.

— Ты такая тугая и влажная… и пахнешь чертовски сладко.

Его хриплый шёпот заставил её живот сжаться в борьбе с новой горячей волной. Ничто не должно было быть таким всепоглощающим, и Джулс не хотела признаваться, что её пугала эта интенсивность.

— Расстегни рубашку. Я хочу видеть твои груди.

Она облизнула пересохшие губы, дыхание её спёрлось, но Джулс повиновалась. Дрожащими пальцами она расстегнула жилет, затем галстук, наконец — пуговицы рубашки. Он просунул руку внутрь и потянул за завязку, пока прохладный воздух не коснулся её груди.

— Какая прелесть, — выдохнул он, обхватив её груди своими большими ладонями.

Он начал медленно, тщательно массировать их, перекатывая и пощипывая пальцами затвердевшие соски. Ощущение его грубых, мозолистых пальцев на нежной коже заставило Джулс застонать.

— Я чувствую аромат твоей плоти ещё до того, как твой отклик оросит меня, и эти упругие бутончики сводят меня с ума, Дикий Цветок.

Его губы переместились к её плечу, затем он поцеловал ложбинку у основания шеи, прямо над отчаянно бьющимся пульсом.

— Джеймс?

— М-м-м?

— Двигайся, — выдохнула она, — двигайся сейчас же!

Его тихий смешок был низким и полным обещаний. Пальцы сжали её соски, он сместил бёдра и погрузился в неё с новой силой, вырывая у Джулс дикий, сдавленный крик. Каждое движение наполняло её давлением и наслаждением такой силы, что она всхлипывала. Экстаз нарастал порочными, восхитительными волнами, пока она не взорвалась, а он с прерывистым стоном погнался за собственным удовольствием, успев отстраниться в последний миг.

Они стояли так несколько мгновений, тяжело дыша. Её смех прозвучал дрожаще, когда он наклонился, чтобы помочь ей поднять брюки и привести себя в порядок. Джулс чувствовала себя такой опустошённой после их страстного соития, что опустилась на густую траву, глядя сквозь листву на высокие деревья. Джеймс устроился рядом, и она придвинулась, пока её голова не легла на его плечо. Каким-то образом она знала: когда их роман закончится, внутри неё останется пустота. В груди что-то болезненно сжалось, и она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться.

— Скоро годовщина смерти моего отца, — сказал он.

Джулс приподнялась, стараясь разглядеть выражение его лица. Джеймс был внешне спокоен, и именно это подсказало ей, сколько всего может скрываться за этим спокойствием. Поймав её испытующий взгляд, он лишь тенью усмешки, лишённой всякого юмора, поджал губы. Эта слабая улыбка была скорее предостережением. Она тихо переплела свои пальцы с его.

— Сколько лет прошло с тех пор, как он умер?

Герцог долго молчал, и, несмотря на их близость, Джулс знала, что он не из тех, кто легко раскрывает свои мысли и прошлое.

— Шесть лет, — наконец хрипло произнёс он. — Я случайно подслушал, как герцогиня разговаривала с ним в саду… будто он всё ещё жив. Она рассказывала ему о своей радости, что я вернулся, и о том, как сильно я на него похож.

— И что ты почувствовал, услышав это?

— Пустоту.

Её пальцы сжали его сильнее, и между ними повисла тишина, полная невысказанного.

— Она не знала, что я там, и я ушёл, прежде чем она меня заметила. Герцогиня пыталась заговорить об отце сегодня утром, но у меня… мне нечего было ей предложить.

— Ты часто о нём думаешь?

— Его больше нет, — сказал он, и в его тоне прозвучало эхо неопределимых чувств. — Иногда мне кажется, что что-то пытается прорваться сквозь эту трещину во мне. Но я не даю этому выхода, потому что мне это… неприятно. Хотя в ночной тиши я иногда ловлю себя на том, что всё равно пытаюсь понять, что же это такое.

Джулс представила, какой силе воли должно было стоить пережить всё, что выпало на его долю.

— Изоляция от эмоций, от слишком глубоких чувств — это защита. Способ оградить себя от боли и страданий. Ты оборвал эту связь, Джеймс, и для тебя естественно не испытывать ни боли, ни вины, ни даже горя. Помнишь, я говорила, что чувства вернутся, как только ты снова позволишь себе открыться?

Последовала долгая, задумчивая пауза.

— Я чувствую, Дикий Цветок.

То, как он это произнёс, заставило её вздрогнуть.

— Правда?

Её сердце бешено заколотилось в ожидании его ответа.

Он притянул её к себе, и его мощь одновременно успокаивала и пугала. Джеймс запустил пальцы в её волосы, обхватив ладонью её голову, мягко, но неуклонно удерживая её близко.

— Кажется, все эти чувства теперь сосредоточены на тебе.

Сердце Джулс замерло, а затем забилось с новой силой. Джеймс долго и пристально смотрел ей в глаза. Его взгляд медленно скользнул по её лицу, выражение изменилось, глаза потемнели, наполнившись глубоким, невысказанным намерением.

— Останься со мной сегодня в лесу.

— Да.

Он поцеловал её в уголок рта.

— Хорошо.

Было совершенно блаженно просто лежать на густой, изумрудной траве, наблюдать, как солнце проглядывает сквозь плотные облака, и говорить о пережитом — даже несмотря на то, что Джулс отдавала себе отчёт: они оба намеренно избегали любых разговоров о будущем, о надеждах или даже о простой дружбе после того, как ей придётся покинуть Лонгборн-парк.

…

Джеймс нашёл свою мать на восточной лужайке. Она сидела на качелях, свисавших с величественного старого дуба. Он вспомнил, как в детстве качался здесь с ней и отцом, как даже учил Фелисити отталкиваться ногами от земли.

На прекрасном, но уставшем лице герцогини застыло отстранённое выражение; он заподозрил, что она погружена в воспоминания об отце. Джеймс бесшумно подошёл босыми ногами по мягкой листве, и она заметила его.

— Джеймс!

Она нахмурилась, увидев его небрежный наряд и отсутствие обуви. Её вздох был полон немого укора. Он опустился на вторые качели, глядя на тонкий полумесяц, серебривший небо.

— Я уезжаю в город через пару часов.

— Прошу прощения?

На его губах появилась бесстрастная улыбка.

— Я сказал, что скоро уезжаю в Лондон.

— Я не могу поверить, что ты…

— Со мной будет Джулс Саутби.

— И это должно меня успокоить, Вулвертон? — холодно спросила она. — Ты не готов…

Он с лёгким недоумением посмотрел на неё.

— Не тебе решать, к чему я готов. Я не собираюсь носиться по городу как одержимый, если ты этого боишься.

Губы его матери сжались, и она издала звук, полный разочарования. Джеймс всего лишь хотел сообщить ей о своём отъезде. Сделав это, он собирался вернуться в лес к своей возлюбленной, которую оставил глубоко спящей после очередного приступа страсти. Он встал, нахмурившись, вспоминая слова, которые она сказала ему во время их долгого, душевного разговора.

В конце концов, будет лучше, если ты позволишь этим трещинам в душе расшириться, особенно для твоей семьи.

Он снова опустился на качели и встретил её взгляд.

— Я всегда буду помнить, что я герцог Вулвертон. Репутация семьи будет в безопасности, герцогиня. Уверяю тебя, тебе не нужно бояться, что я опозорю наш дом.

От волнения её глаза расширились.

— Тогда почему ты никому не ответил, кто была та таинственная женщина, с которой ты танцевал той ночью? Все были в шоке, когда ты просто ушёл!