Волк и его Дикий цветок (ЛП), стр. 26

Внезапно жизнь словно наполнилась приятными и откровенно порочными возможностями. Ах… она и сама хотела поддаться искушению.

— Значит, ты вправду желаешь, чтобы я касался тебя везде, Дикий Цветок.

— Признаюсь, мне бесконечно любопытно.

Он провёл пальцем по изящной дуге её брови.

— Тогда я удовлетворю твоё любопытство.

Её веки дрогнули, скрывая восхитительную глубину глаз.

— Полагаю, дамы на брачном рынке оценят это таинственное и в то же время дьявольское обаяние, что ты излучаешь.

— Правда?

— Да, — сказала она с лёгким, печальным вздохом. — Ты будешь очаровательным… Возможно, слегка распутным, и очень скоро обретёшь себе идеальную герцогиню.

Идеальная герцогиня. Тепло, разлившееся в его груди, угасло, и холод вернулся. Джеймс отступил от сводящего с ума соблазна по имени Джулс Саутби и опустил руку. Ему внезапно захотелось положить этому конец.

— Благодарю за привилегию прикоснуться к вам. Вы можете идти, Саутби.

Её глаза расширились, но она не стала протестовать, лишь кивнула.

— Я… я вернусь в главный дом.

— Мне было приятно с вами пообщаться. Спасибо.

— Мне тоже было приятно быть здесь с вами, ваша светлость. Благодарю, что доверились мне настолько, чтобы поделиться этим.

— Не предавайте это доверие.

Она опустила ресницы, скрывая выражение своего лица.

— И я прошу вас о том же… относительно моей маскировки, ваша светлость.

— Разумеется.

Они стояли так, разделённые крошечным пространством, и достаточно было одному из них потянуться к другому, чтобы… чтобы что? Джеймс запустил пальцы в волосы, сдерживая шипение, рвущееся из горла.

— Желаю вам спокойной ночи, ваша светлость.

— Приятных снов, Саутби.

Она отвесила резкий, но грациозный поклон, подхватила свой шейный платок и стремительно проскользнула мимо него, спеша прочь из леса, унося с собой всё тепло.

Глава 7

— Это танец, передающий страсть… для многих он — язык любви. Очень важно, чтобы вы позволили мне подойти ближе, ваша светлость.

Джеймс замолчал, и веко месье Гиллеспи дёрнулось.

— Ещё раз, — сухо произнёс учитель танцев. — Помните, венский вальс полон грации и элегантности, но также и энергии! Это танец, в котором вы и ваша партнёрша постоянно вращаетесь по часовой стрелке или против неё, чередуя шаги для смены направления.

Невысокий, дородный джентльмен, который, несмотря на полноту, был удивительно грациозен и быстр, поднял руку. Его помощница, сидевшая на табурете поодаль, подняла смычок скрипки, и звуки вальса поплыли по воздуху. Джеймс подавил гнев, с трудом удерживаемый его каменным спокойствием. Они занимались этим уже целый час, и мысль даже о пяти дополнительных минутах была невыносима.

Скрывая эмоции, он поднял руки к невидимой партнёрше и начал движение под музыку, кружась и раскручиваясь, пытаясь представить себе призрачную женщину, с которой будет делать это через несколько недель.

— Нет, нет, — поправил учитель. — Вы должны держать руки вот так…

Рычание, вырвавшееся из горла Джеймса при прикосновении мужчины, заставило Гиллеспи отшатнуться, лицо его исказил страх. Не раздумывая, Джеймс сделал выпад, сжав руку на его горле.

— Никогда не прикасайтесь ко мне!

— А-ах!

Воздух прорезал пронзительный вопль, прозвучавший, на его взгляд, слишком близко. Джеймс оглянулся через плечо и увидел, как дама, подобрав подол платья, выбегает из комнаты.

— Он хочет убить месье Гиллеспи! — закричала она, бросаясь к двери, словно за ней гнался сам дьявол. — На помощь!

Ради всего святого! Подавив рвущееся из горла шипение, Джеймс оттолкнул от себя мужчину и, развернувшись, направился к окнам. Учитель подошёл к нему сзади и схватил его за руку. Реакция Джеймса была опасной и инстинктивной, что слегка удивило его самого из-за волны отвращения, вспыхнувшей в жилах. Тяжело вздохнув, он провёл пальцами по волосам. Ему не нужно было пристальное внимание, которое этот инцидент вызовет в семье. Не в первый раз у него возникло искушение выгнать их всех из своего дома и пригласить обратно лишь тогда, когда он, чёрт возьми, будет готов к общению. Если вообще когда-либо будет готов.

Послышались звуки множества ног, бегущих к бальному залу.

— Что случилось? — воскликнула герцогиня.

— Он пытался убить месье Гиллеспи! — всхлипнула взволнованная ассистентка. — Это было ужасно! Его светлость сжимал горло месье!

Если бы Джеймсу не казалось, что стены давят на него, он, возможно, оценил бы её драматический талант.

— Ваша светлость? — обратился к нему доктор Саутби. — Позвольте спросить, что произошло?

Джеймс обернулся, стараясь сохранить лицо каменной маской. Учитель танцев стоял поодаль, бледный и напряжённый. Его мать, дядя Хьюберт и доктор Саутби уставились на него, словно вправду ожидали внятных объяснений. Он же предупреждал этого учителя — никаких прикосновений на уроках. Его условия проигнорировали, и прощать он сегодня не был настроен.

Стены, казалось, сжались ещё сильнее, а внутри всё переворачивалось.

— Уроков танцев больше не будет, — отрезал он ледяным тоном. — Вы свободны, месье Гиллеспи. Завтра вы покидаете Лонгборн-парк.

Глаза его матери расширились.

— Джеймс! Месье Гиллеспи очень востребован, ты не можешь просто…

— Больше. Никаких. Танцев! — прошипел он, на этот раз уже не сдерживая бурлящую в груди ярость.

Он замер, когда его мать отшатнулась, а дядя, пошатнувшись, отступил в сторону. Холод пробежал по коже и проник глубоко в кости. Они боятся меня?

— Всем выйти.

— Джеймс!

Её голос был едва слышен, но в нём звучала мука.

— Вон! — прорычал он. — Месье Гиллеспи покинет Лонгборн-парк. И если вы, мадам, не подчинитесь, отсюда уедут все.

Герцогиня сделала бессильный жест, прежде чем резко развернуться и выйти, движения её были скованными. Доктор Саутби и дядя последовали за ней, оставив Джеймса в одиночестве.

Он стоял, чувствуя, как сжимается пространство, а воздух становится тяжёлым и душным. Всё это была чудовищная чушь. С какой стати он должен принадлежать миру, где люди смеют осуждать его за то, как он танцует? Его тётушки приходили в трепет, если он являлся к ужину без галстука. Только сегодня утром кузина Элоиза изобразила обморок, увидев, как он идёт по коридору босиком.

Какими же глупыми и изнеженными они были, погружённые в свой выдуманный мирок. Знают ли они, что такое настоящий голод? Или когда кричишь, пока не сорвёшь голос? Или когда рыдаешь в пустоте, потому что всё, что было дорого, исчезло? Испытывали ли они хоть раз, что значит быть лишённым всего, одиноким, страдать от нужды и отчаяния, которое ломит кости?

Он чертовски устал слушать о балах, танцах и о том, какие декорации выбрать для обеденного стола. Джеймс шумно выдохнул. Это не жизнь! Он сорвал с шеи шейный платок и уставился на пальцы, сжимавшие ткань. Всего лишь кусок материи. Это не испытание, не медведь, с которым нужно бороться, и не острый край скалы, на которую надо взобраться. И всё же он смотрел на этот лоскут, не в силах больше выносить его на себе.

Я не слабый.

Ему захотелось воздуха, свежего и вольного. Он подошёл к высоким дверям, ведущим на террасу. Скинул ботинки и чулки, затем сюртук, рубашку и жилет, не обращая внимания на то, что остался обнажённым по пояс, и вышел наружу. Джеймс глубоко вдохнул, впустив прохладу в лёгкие, и позволил умиротворению, проникавшему сквозь кожу с каждым вздохом, наполненным мириадами запахов природы, окутать себя. Трава колола подошвы ног, когда он шёл по лужайке, ощущая на лопатках пристальные взгляды семьи и слуг — будто ползущие муравьи.

Над головой прогрохотал гром, заморосил мелкий дождь. Джеймс провёл пальцами по волосам, уже отяжелевшим от влаги. Он поднял лицо к небу, чувствуя, как ледяные капли обжигают лоб. Ему недоставало пустоты гор. Осознание этого вызвало у него грубый, низкий смешок.