Волк и его Дикий цветок (ЛП), стр. 23

— Ваш запах проник в меня, как глоток воздуха. Ему не хочется покидать лёгкие. Он наполняет силой и ощущением... изумления, которого я не постигаю.

Вот моя правда, ваша светлость. И земля не разверзлась.

Удовольствие, с которым он внял её словам, стал очевиден по блеску в его глазах.

— Хорошо, — пробормотал он.

Джулс поднялась, отчаянно нуждаясь в уединении. Эти откровенные беседы могли оказаться опаснее, чем она предполагала. Ей не нравилось чувствовать себя незащищённой и уязвимой, и её поразило, что честность с герцогом вызывала именно эти ощущения.

Герцогиня желала, чтобы высший свет узрел мужчину с утончёнными манерами, который легко улыбается, приглашает дам на танец, флиртует и, возможно, соблазнит одну-другую. Его мать отчаянно хотела, чтобы он казался нормальным. Герцог ясно понимал эту цель, но не верил, что эта роль ему под стать. Уже одно то, что он лишь хотел знать, как создать видимость аристократизма, было красноречиво.

У Джулс оставалось меньше трёх недель, чтобы, возможно, помочь герцогу переосмыслить свою прежнюю жизнь так, чтобы он по-настоящему захотел стать её частью, захотел превратиться в герцога Вулвертона. Или же — лишь чтобы удовлетворить королеву и тех светских львиц, что будут наблюдать за ним, жаждая разнести его в пух и прах досужими домыслами и сплетнями. На мгновение Джулс охватила глубокая паника.

— Вы будете учиться танцам? — спросила она снова, не оборачиваясь. — Продолжите уроки этикета?

— Если это необходимо.

Она не вздрогнула, услышав его голос так близко.

— Необходимо.

— Я не верю в то, что нужно слепо следовать нелепым ожиданиям общества.

В его тоне звучала грубоватая насмешка, будто всё это действительно было смехотворно. Но была в нём и иная нотка, которую она не могла расшифровать.

— Вы не можете потерпеть неудачу, — сказала Джулс, оглядываясь через плечо, чтобы встретить его взгляд.

В его взгляде промелькнуло нечто невыразимое.

— Тогда я постараюсь сделать всё возможное.

Герцог ещё не осознавал, что его мать надеялась сгладить ту жёсткую, опасную грань, что скрывала его, словно вторая кожа. Он слишком долго оставался в одиночестве, и, преодолевая невообразимые трудности, его характер отточился и превратился в собственное лезвие, живущее по своим правилам.

Герцог… Джулс закрыла глаза и отвернулась. Не герцог… Джеймс. Устранение этого формального барьера внезапно заставило её почувствовать страх и неуверенность в том, что она сумеет сохранить лишь профессиональную дистанцию. Она уже ощущала, что эта встреча нарушила границы дозволенного.

— Вы боитесь встретиться со мной взглядом?

Да, — закричал голос внутри неё, но вслух она ответила:

— Нет, с чего бы мне бояться?

Джулс обернулась. Их взгляды встретились, и в глубине его синих глаз она увидела такое одиночество, что у неё перехватило дыхание. Что-то отчаянное внутри потянулось к нему, жаждая утешить… понять и исцелить.

— Есть ли что-то, по чему вы скучаете, ваша светлость?

Он надменно поднял голову.

— Скучаю?

— О чём вы тоскуете… по ночам, когда сон не идёт и вы вглядываетесь в темноту, а в груди просыпается пустота. Если вы достаточно неукротимы, вы спросите себя, что может заполнить эту пустоту, и, возможно, почувствуете, что нечто способно это сделать, стоит лишь этого достичь. Я уже знаю, что вы неукротимы. И вы заглядывали в эту бездну. К чему вы стремитесь?

И тогда в его взгляде вспыхнул такой острый, первобытный голод, что у неё екнуло сердце. Да, в этом что-то есть.

— Не поделитесь ли со мной, Джеймс? Или, лучше, я предлагаю вам составить список.

— Список, — медленно повторил он, его глаза неотрывно следили за каждым её движением. — Какой список?

Хотя его едва заметная улыбка была насмешливой, блеск в глазах казался… цинично-весёлым. Ей стало интересно, осознаёт ли он, что его манеры выдают хищника, уверенного в своих охотничьих навыках.

— Да. Список того, что вы хотели бы сделать. О чём думали, пусть даже в мимолётные мгновения после своего возвращения.

Именно через эти ответы она сможет понять его лучше.

— Джеймс?

Его пронзительный взгляд не отрывался от её глаз.

— Будьте честны со своими желаниями… будьте честны со мной.

Он закинул голову к небу, и его профиль стал суровым, почти неприступным. Герцог молчал несколько секунд, а она терпеливо ждала.

— Этот лес — одно из последних мест, где я видел своего отца.

Джулс замерла.

— Было время, в первые месяцы, когда у меня оставались лишь воспоминания. О семье, друзьях, о жизни, которую я вёл и которую любил. Эти воспоминания стали опасными.

— Почему опасными?

— Они были насмешкой.

— Не могли бы вы… рассказать подробнее?

— Они причиняли боль, напоминая обо всём, чем я наслаждался и что потерял, возможно, навечно. Надежда… бесконечная надежда снова увидеть свою семью — была самой ужасной. Надежда — отвратительное чувство. Не понимаю, почему её считают чем-то хорошим. Это лишь бесконечная мука. Я научился отбрасывать такие бесполезные эмоции, как надежду, — произнёс он безразличным тоном. — И преуспел в этом. Я едва могу вспомнить отца и то, каково это — любить его.

Что-то надломилось у неё в груди. Джулс вспомнила, что его отец умер семь лет назад, но герцог узнал об этом лишь несколько недель назад. Понимала ли герцогиня, что у всех была возможность оплакать эту потерю, а у её сына — нет?

— Вы скучаете по нему.

Он ничего не ответил, лишь долго смотрел в ночное небо.

— Он умер, не зная, что его сын жив.

Джулс тоже подняла лицо к звёздам. Ей захотелось утешить его, хотя она и не знала, как. Примет ли он утешение? Её отец нашёл бы нужные слова. Она задумалась. Были бы слова её отца искренними? Или лишь частью методики, чтобы герцог больше раскрылся?

— Я скучаю по ощущению, что кто-то прикасается ко мне, — сказал герцог. — Это то, чего я жаждал сильнее всего, лежа без сна в темноте.

— К вам годами никто не прикасался.

Было невыносимо думать о таком одиночестве и изоляции. И всё же это не сломило его. Ею овладело страстное желание узнать о нём всё, и она попыталась убедить себя, что это лишь профессиональный интерес.

— По крайней мере, не человек.

Она подумала о том, как тщательно он оберегает себя от близости, даже с матерью.

— И, хотя я жажду этого, мне не нравится, когда ко мне прикасаются, — продолжил он тихим, задумчивым голосом. — Это необъяснимо… ужасное желание, которое одновременно отвращает.

— Вы беспокоитесь о том, каково это — ухаживать за дамой, а затем жениться на ней, о той близости, что требуется для такого союза?

Герцог застыл. По какой-то необъяснимой причине сердце Джулс забилось чаще.

— Прошу, не тревожьтесь, — поспешила она сказать, ощущая, как в нём нарастает напряжение. — Ответ не обязателен. Мой вопрос был лишь поводом для размышления, не более.

Герцог повернулся к ней и, к её удивлению, крепко взял её за подбородок. Пульс застучал в её ушах, но она постаралась сохранить невозмутимость, когда их взгляды встретились. Резкие черты его лица были безупречны и так прекрасны, что у неё возникло искушение коснуться его скулы.

— Каким странным образом вы пришли к выводу, что я могу быть встревожен?

Какое высокомерие. Джулс слегка приподняла бровь.

— Полагаю, это было ошибочное предположение с моей стороны. А вам не кажется странным — прикасаться ко мне сейчас?

— Мы не соприкасаемся кожей. Это иное.

— В чём же разница?

В его серо-голубых глазах вспыхнула суровая усмешка.

— В барьере. В явном отсутствии ощущений.

— Вы в последнее время добровольно прикасались к другому человеку?

— Нет.

Хотя он дал слово быть правдивым, его честность была болезненно резкой. Как далеко он готов зайти в откровенности с ней? И она с ним? В его взгляде мелькнула неопределённая жажда, отчего кобальтовые глаза вспыхнули ярким пламенем. От этой странной боли у неё сжалось горло.