Волк и его Дикий цветок (ЛП), стр. 14

— О вас, разумеется. — Лёгкая улыбка тронула её губы. — Герцогиня… ваша мать очень о вас беспокоится.

Слова впились в него, скручивая что-то внутри.

— В этом нет нужды. Я дома и знаю свой долг. Способен ли я исполнять его в те сроки, которых она ждёт, — это моя личная забота.

— Вы дома, но вы — не тот сын, которого она помнит. Я полагаю, это причиняет ей боль.

— Каждый человек меняется с годами. Я не безумен, и это, полагаю, легко доказать. Не так ли?

Слова прозвучали почти как шипение, и в глазах Саутби мелькнула настороженность. Невидимое напряжение в комнате сгустилось; по коже Джеймса пробежали мурашки. Саутби тоже его чувствовала — карандаш был зажат так крепко, что удивительно, как он не сломался.

— Это правда, что опыт формирует нас. Думаю, именно этого герцогиня и боится. Вы отсутствовали больше десяти лет.

— Сейчас я здесь. Больше ничто не должно иметь значения.

В пронзительных зелёных глазах Саутби блеснуло сочувствие. Она наклонилась вперёд в кресле.

— Вы были одни больше десяти лет, ваша светлость. Это знание терзает герцогиню каждый день — медленно, неумолимо. Даже теперь, зная, что вы живы, она не сможет избавиться от чувства, что как-то подвела вас, пока не убедится, что вы счастливы и благополучны.

По щекам Джеймса пробежала тень чего-то тёплого, будто это странное создание перед ним коснулось его лица утешающей ладонью. Сила этого неотразимого взгляда очаровала его — и он мгновенно перестал ему доверять. С таким он ещё не сталкивался.

— Она полагает, что я был один, — сказал Джеймс и на мгновение отвел взгляд к лесу.

— Вы были не одни, ваша светлость?

Мучительно один. Но Джеймс никогда в этом не признается. Вместо этого он пробормотал:

— У меня были горы, покрытые льдом. И деревья. Порой — волки и медведи. У меня была природа и зов дикой местности. Этого было достаточно.

…

Герцог действительно провёл долгие десять лет в полном одиночестве. Это осознание сжало горло Джулс острой болью и смягчило странный испуг, вызванный его настойчивостью. Она и сама так часто чувствовала себя одинокой — до опустошающей пустоты, до ощущения себя вечной чужой. Даже окружённая друзьями и семьёй, она не могла доверить никому свои сомнения и надежды. С годами она сознательно отдалялась от сестры и знакомых, чтобы правда не всплыла. Этот отказ от глубокой близости породил в ней одиночество, которое порой заставляло её по ночам зарываться лицом в подушку и плакать.

Но каково это было для него? Каждому нужно хоть какое-то общение, а он был лишён его годами. Как он переносил отсутствие утешительного объятия, ласки любимой? Прикосновение к другим и позволение прикасаться к себе — базовая биологическая потребность. Это был язык без слов, по которому он, возможно, тосковал, даже не осознавая этого, ведь прикосновение часто сильнее слов или эмоций. Не было нежного касания, поцелуя в лоб… прикосновения возлюбленной, ободряющего похлопывания друга по плечу. Все эти годы он руководствовался лишь инстинктом выживания. Часть её души болела за него, другая — находила его бесконечно удивительным.

— Вы смотрите на меня, словно я существо, подобного которому вы никогда не встречали.

Она закрыла блокнот и положила его на маленький столик рядом с шахматной доской.

— Вы не существо. Вы аристократ.

Герцог окинул её пристальным взглядом, в котором мелькнул искренний интерес.

— Рад, что вы это понимаете. Сообщите об этом королеве и герцогине — тогда мы, возможно, покончим с этой ерундой, когда каждое моё слово и действие разбирают по косточкам, — произнёс он с ледяной учтивостью.

— Признаю, вы не похожи ни на одного джентльмена из тех, что мне доводилось встречать, — сказала она, осторожно склоняя голову, не в силах понять, почему сердце её колотится так громко. С каждым словом напряжение не спадало, а лишь нарастало, пока она не почувствовала его на коже — словно статическое электричество, готовое вспыхнуть.

Джулс пошевелилась — и то, как его глаза мгновенно уловили это едва заметное движение, напомнило ей о хищнике.

Кто вы, ваша светлость?

— Общество временами бывает возмутительно, и сейчас вы в центре его внимания. Газеты полны догадок о том, как вы прожили последние десять лет. Многие уверены, что вы утратили всё изящество и достоинство, приличествующие наследнику герцогского титула. Они ищут зверя, которого можно было бы показать миру. Я не могу просто сказать им, что вы — не дикое животное, ваша светлость. Мы с отцом здесь, чтобы помочь им увидеть перед собой джентльмена.

Герцог запрокинул голову, ответив на её взгляд насмешливым цинизмом.

— Вот как?

Его низкий, протяжный голос, звучавший почти как вкрадчивая насмешка, заставил её кожу задрожать. Она вздёрнула подбородок и выдержала его взгляд.

— Если вы позволите, да, ваша светлость.

В его глазах промелькнула задумчивость, и он несколько секунд не сводил с неё взгляд.

— Я буду говорить только с вами, Саутби. Это я позволю.

Её сердце дрогнуло.

— Ваша светлость! Мой отец…

— Только с вами.

Она резко покачала головой.

— Почему?

— Вам есть что скрывать, Саутби. Поэтому вы будете предельно осторожны, когда приоткроете завесу над моей жизнью и решите, чем поделиться с другими. Не так ли?

Это прозвучало как угроза. Или, возможно, он считал, что между ними есть нечто общее. Чувствовал ли герцог, что и сам должен скрывать свою истинную суть?

— Я обсужу это с отцом. Решение останется за ним.

— Если он не согласится — вы оба уедете.

Она встала и сделала шаг к нему.

— Я вовсе не уверена, что герцогиня с этим согласится. У меня нет ни опыта, ни знаний моего отца, ваша светлость.

— Моя мать руководствуется благими намерениями, но решение — за мной.

Джулс склонила голову набок, внимательно изучая его.

— Я чувствую ваше… недовольство.

Он приподнял бровь.

— Герцогиня неотступно следует за мной и смотрит на меня взглядом, полным боли. Мне это претит.

— Ваша светлость…

— Моя мать хочет представить миру герцога через несколько недель. Именно поэтому я позволяю вам остаться. Вы, несомненно, искусны в обмане. Это умение будет для меня бесценным, мистер Саутби.

Что-то острое сжалось у неё в горле, сердце защемило.

— Вы хотите обмануть герцогиню?

В глубине его сверкающего взгляда мелькнуло нечто, чего она не смогла определить.

— Вы не одобряете?

От насмешливого взгляда, которым он её окинул, в груди у неё похолодело. Она не могла отделаться от мысли, что разгадать его — или совладать с ним — будет непросто.

— Ваша светлость…

— Я хочу дать герцогине и всему миру то, чего они ждут.

— Но не то, что есть на самом деле?

Лёгкая улыбка, тронувшая его губы, была безжалостной.

Герцог сделал шаг вперёд.

— Они увидят утончённого герцога с безупречными манерами. Того, кто сможет терпеть их… праздную болтовню, балы и светские рауты. Моя мать и моя семья должны перестать видеть во мне дикаря. И чтобы не опозорить герцогиню и её положение, высший свет тоже должен в это поверить — всем сердцем.

Значит, всё это будет притворством.

— Вы могли бы попытаться сделать это реальностью, — сказала она с горечью.

— Я знаю, кто я, и знаю, кем мне не стать, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово впивалось в сознание.

Тогда кто же вы на самом деле? — мысленно спросила она, сомневаясь, ведь притворство не может длиться вечно.

— Кем вы хотите быть, ваша светлость?

— Саутби, ваша задача — лишь помочь мне создать впечатление достойного человека, поскольку вы знаете: герцог никогда не должен выглядеть смущённым. Я должен освоить искусство позволять себе необходимые вольности, а затем вести себя так, будто это не вызывало отторжения. Особенно с женщиной, которую выберу в жёны.

Как холодно и бесстрастно это прозвучало.