Долгая дорога в страну возрастных изменений, стр. 37
Почти все любят вспоминать о своих встречах с людьми известными, знаменитыми. Я не исключение, поэтому с огромным удовлетворением воскрешаю в памяти детали знакомства с поэтом Иосифом Бродским в псковской глуши. Был чудесный теплый спокойный августовский день. Очередная прогулка по лесу была прервана на неторопливый отдых под раскидистым высоким деревом. Термос с кофе прошелся по рукам, наполнив персональные кружки бодрящим афродизиаком. Однако даже мощный запах арабики не смог заглушить пьянящие ароматы прогретого солнцем леса. На какое-то время все блаженно притихли. Я не удержалась и позволила себе процитировать одно из немногих стихотворений, которое с детства помнила наизусть благодаря дедушке. Мне показалось, что оно соответствовало моменту:
Совершенно неожиданно дух служителя муз века девятнадцатого — Федора Тютчева — вызвал в лес своего собрата — нашего современника Иосифа Бродского. До этого дня я не была знакома с творчеством опального поэта. Знала лишь, что два месяца назад его заставили покинуть СССР. Со стороны государственной власти подобный шаг выглядел много гуманнее, чем смерть Мандельштама в концлагере или сибирская каторга Чернышевского. Однако по сути высылка из страны являлась публичной гражданской казнью. Диссидентов клеймили общественным позором и лишали гражданства. Сознательно или по странному неведению власти одновременно с хорошо организованным народным и государственным наказанием награждали изгнанника венцом узника совести. В глазах части общества репрессированный становился личностью героической, окруженной ореолом мученичества. Именно таким — без вины виноватым, мятежным и безмерно талантливым — предстал предо мной поэт и изгнанник Иосиф Бродский. Мы сидели в ароматном уюте лесного пленэра и слушали, как Миша Петров наизусть читал стихи навсегда уехавшего друга.
Так уж получилось, что все ленинградские усохинцы хорошо знали и дружили с тем, на чей дар обратила внимание Ахматова. Перефразируя Пушкина, можно сказать, что она его, «в гроб сходя», благословила. Доживи Анна Андреевна до ссылки «Рыжего» на Запад, возможно, она бы назвала его, как когда-то Блока, еще одним «трагическим тенором эпохи». Усохинец Яков Гордин познакомился с Бродским в 1957 году. В октябре 1964-го он вместе с другим обитателем летних Усох — Игорем Ефимовым приезжал навестить ссыльного поэта в деревню Норинская. Мой приемный отец Миша Петров впервые встретился с Иосифом в 1961 году. Яков Аркадьевич провожал Бродского, можно сказать, до последней минуты. Позднее он об этом напишет: «Это была довольно тяжелая процедура. С одной стороны, он действительно хотел быть свободным человеком и хотел уезжать, приезжать, а не сидеть пришитым к месту под постоянным надзором. С другой стороны — он совершенно не хотел уезжать навсегда, и для него сама эта мысль была чрезвычайно мучительной. Мы провели в аэропорту довольно много времени. Его отдельно досматривали… Он был нервен, возбужден… сказал: «Все, надо уходить, это прощание — оно невозможно, невыносимо». Мы обнялись, я ему сказал: «До свидания», на что таможенница — добродушно и спокойно — заметила: «В таких случаях говорят «прощай». Мне радостно сегодня думать, что она ошибалась.
Перед отъездом Иосифа друзья решили собрать рукописи его стихов, сохранившиеся у него, и те, которые он беззаботно раздавал друзьям и знакомым, чтобы создать некое собрание его сочинений — основу будущих изданий. Миша Петров в этой акции принимал самое деятельное участие. Позднее он написал: «…Надо было торопиться, чтобы Иосиф успел их авторизовать… Это дело увенчалось успехом. Были напечатаны на машинке четыре тома стихов Бродского с датировкой и комментариями и затем нелегально переданы за границу автору… Немного ранее, когда перепечатка закончилась… в знак благодарности мне был вручен экземпляр машинописи четырех томов с вклеенной туда серией фотопортретов Иосифа разных лет. Теперь эти тома в обтянутых ситцем переплетах стоят у меня на книжной полке. Я горжусь тем, что являюсь обладателем такого сокровища — уникального литературного памятника нашей советской эпохи».
В тот день в лесу звучали произведения, которые вошли в это первое самиздатовское собрание сочинений будущего Нобелевского лауреата. Миша очень здорово читал стихи — спокойно, сдержанно. Искренне и без надрыва, он, казалось, делился собственными чувствами и мыслями, закодированными автором в ритмические созвучия слов и фраз. Мишина жена Мийя плакала, и у меня закралось подозрение: а вдруг она тайно влюблена в Бродского? Моей старшей подруге всегда нравились рыжие. Вот и у Миши борода отливает медью, а уж Бродский всеми был признан «рыжим». Конечно, я могла и ошибаться. Может быть, Мика вспоминала последнее свидание с поэтом, когда они с Мишей возили Иосифа прощаться с городом на Крестовский остров, а потом в Сестрорецк и Комарово. На меня все произвело впечатление: и стихи, и голос Миши, и слезы Мики, и ароматы леса, и атмосфера грустного расставания с другом, окрашенная словом «навсегда». Так и живет во мне это усохинское воспоминание о знакомстве с Иосифом Бродским.
Другое не менее яркое событие в жизни на Псковщине — поездка в Пушкинские Горы. Грешно было бы не воспользоваться удачно сложившимися обстоятельствами. До заповедника всего 90 км, и есть возможность преодолеть это расстояние на собственном транспортном средстве в любое удобное время. Однако самое главное — мы проживали в деревне бок о бок с человеком, который не только прекрасно знал места, где жил Пушкин, не только до мельчайших подробностей изучил все связанное с жизнью и творчеством Александра Сергеевича, но и был готов поделиться с нами всеми сведениями.
Должна сказать, что, попав в Усохи, я постоянно ощущала, как мне повезло. Я вставала утром, предвкушая, какой чудесный день меня ожидает. Все составляющие повседневности казались восхитительными: трапезы, прогулки, субботние бани на реке Великой… Очень мне нравились послеобеденные посиделки на бревнах за домом, когда сквозь помехи к нам прорывались чужие голоса не нашей «Свободы». Мы слушали их, пили кофе, нежились на солнышке, Миша покуривал сигары, а мы с Микой — болгарские сигареты, и чувствовали себя при этом замечательно. В хорошую погоду утреннее личное время я проводила в береговых кустах реки Алоли — то с братьями Карамазовыми, то с Куртом Воннегутом. Днем с энтузиазмом помогала по хозяйству Мике, а она обучала меня, как не создавать лишних проблем себе и другим. Пребывая непрестанно в состоянии радостного ожидания, я восприняла экспедицию в Пушкинские Горы под руководством Яши Гордина как еще один подарок.
Семейство Гординых мне очень нравилось — и Яков Аркадьевич, и Наталья Леонидовна, и их маленький сын Леша. Старших Гординых я звала Яша и Тата, и мне казалось, что они удивительно подходили друг другу. В семье царили любовь, взаимопонимание и гармония. Положительных эмоций было так много, что они распространялись и на окружающих. Их сын Леша был очаровательным маленьким мальчиком, удивительно воспитанным для столь малого возраста. Он церемонно здоровался с малознакомыми и с вежливым снисхождением принимал их попытки общения с ним. За столом он восседал на подушке с повязанной вокруг шеи накрахмаленной белой салфеткой и ловко пользовался обеденными приборами. Меня особенно восхищала белоснежная защита от продуктовых пятен на груди ребенка, она ясно давала понять: джентльмен, где бы он ни находился, всегда остается джентльменом.
В родовое гнездо Пушкиных, село Михайловское, Яков Аркадьевич попал в десятилетнем возрасте, сразу после окончания войны. Его отец был пушкинистом и первую книжку о заповеднике написал в 1939 году, а в 1945-м он в должности заместителя директора по научной части приехал его восстанавливать. Через много лет Яков Аркадьевич вспоминал: «Мы жили прямо на усадьбе. Мама развела огород… неподалеку от пруда с Горбатым мостиком». Мое сердце начало завистливо биться при мысли, что юный Яша Гордин грыз морковку, выращенную в земле, по которой ступала нога великого Пушкина. Справившись с недостойным чувством, я предалась более благородным ощущениям. Я с восторгом стала смотреть на человека, который застал священные для каждого культурного жителя нашей страны места почти в первозданном состоянии: «Необычайно пышная была тогда кругом природа, огромное количество разной живности — звери, птицы самых редких пород, которых теперь там уже не найдешь…» Еще бы! Бессменный Семен Степанович Гейченко со всем советским административным пылом все причесал, пригладил, пристроил в угоду строгим чиновничьим требованиям. Исчез замечательный природный кордон вокруг Михайловского. Проложили шоссе, асфальтированные дороги. И в результате получилось, что «… то Михайловское — первых послевоенных лет, несмотря на все разрушения, гораздо больше говорило о Пушкине, чем позднейшее, восстановленное, с приведенным в полный порядок огромным запущенным садом».