Я вернулся. Дилогия (СИ), стр. 43

В этот момент закипел чайник, Николаевич, чертыхнувшись, выдернул вилку из розетки, а потом посмотрел внимательно на меня.

— Михаил, ты не шутишь про клиническую смерть? — очень похожим на тон педагога, задал он вопрос.

— Нет, не шучу. Мне родители сказали, что я сильно кашлял, у меня была температура больше сорока одного градуса, я сначала бредил, а потом начал задыхаться, а после перестал дышать. По словам отца у меня сердце не билось, и я не дышал больше трёх минут, пока он делал мне на полу всё это время искусственное дыхание. Потом сердце запустилось, и я вновь задышал. Только вот то, что со мной происходило в ближайшие полгода — год, а то и больше не помню. Отец сказал, что это случилось из-за того, что клетки мозга, не получая кислород, умерли вместе с информацией. Поэтому я очень удивился, что вы меня знаете, а я не помню вас совсем, — я замолчал и по очереди взглянул на мужиков.

Николаевич, взяв стул, разместился напротив меня. Ещё раз, посмотрев внимательно мне в глаза, задумчиво произнёс:

— В принципе, твой отец простыми словами, можно сказать, правильно объяснил тебе о декортикации — это гибель коры головного мозга и даже о децеребрации — гибели всех отделов головного мозга при аноксии, то есть при отсутствии снабжения органов, в частности, головного мозга кислородом. Потеря памяти после клинической смерти, не скажу, что обычная картина, но бывает довольно часто у пациентов. Всё зависит от времени клинической смерти.

Хорошо, что я сидел на стуле. Услышав, как изъясняется Николаевич, я буквально застыл столбиком, открыв рот. Монолог своего напарника громким смехом перебил Сергеевич.

— Да, Миха, вот теперь верю, что ты память потерял, глядя так удивлённо на Николаича. Забыл ты, мальчик, что Николаич — это Кошелев Андрей Николаевич в своё время известный в Горьком кардиохирург, кандидат медицинских наук, будущее светило медицины. Но… Одна врачебная ошибка, суд, условный срок и запрет заниматься медицинской деятельностью. И вот перед тобой приёмщик макулатуры Николаич, — Алексеевич грустно усмехнулся и продолжил:

— А я Сомодов Владимир Сергеевич, бывший защитник в команде «Торпедо», бывший мастер спорта, бывший детский тренер, бывший токарь на ГАЗе, а теперь приемщик макулатуры.

Я вновь обвёл мужиков удивлённым взглядом, развернувшись на стуле.

— «Москва слезам не верит» смотрел? — бывший хоккеист очень серьезно посмотрел на меня. — Так вот у меня все произошло, считай, как у Гурина в том фильме. Было всё, дом полная чаша, семья и всё из-за зелёного змия пошло прахом. Если бы не Николаевич совсем бы опустился. Он тоже всё из-за зелёного змия и обиды на окружающий мир потерял, но смог взять себя в руки и мне помог, встать по-новому на ноги. Вот такие пироги, Миша.

Пока Сомодов говорил, Кошелев дошёл до сейфа, достав ключ, открыл его дверцу, что-то взял и, закрыв сейф, вернулся на место.

— А тебя, Миша, с нами познакомил твой отец — Гера Рудаков, с которым у нас есть определённая договорённость, — с этими словами бывший кардиохирург положил на стол четыре купона с уже наклеенными марками за сданную макулатуру. Ровно по двадцать килограмм на каждом абонементе.

Я пододвинул их к себе и прочитал Дюма «Сорок пять» и «Графиня де Монсоро», Теодор Драйзер «Американская трагедия» 1 и 2 том.

— За каждый заполненный марками абонемент пол-литра самогона. Такой был с отцом уговор. Ты приносил горючие, мы вручали тебе купоны. Все довольны, все свободны. Подумаешь, перед обедом ко мне племяш заглянул, — произнёс, сидящий на топчане Сергеевич.

— За эти два ты должен был ещё две недели назад принести отцовского виски, — Кошелев указал на купоны Дюма, — а за Драйзера на этой недели расплатиться. Теперь понятно, куда ты пропал. Мы предполагали, что ты мог заболеть, но чтобы настолько. Ладно, бери купоны, завтра, крайний срок послезавтра с отца горючее.

— Извините, Андрей Николаевич, но я сначала с отцом переговорю. Не то, чтобы я вам не доверяю, но я должен убедиться, что у бати есть, чем с вами расплатиться, — я отодвинул от себя купоны.

— Есть, стопроцентно есть. Гера за три года ещё ни разу не подводил. Так что бери купоны и дуй домой, — Кошелев вновь придвинул мне абонемент с марками.

— Спасибо, — я взял абонементы и, расстегнув куртку, сунул их во внутренний карман. — А можно ещё вопрос?

— Задавай, Михаил, — улыбнулся мне бывший кардиохирург.

— А я макулатуру приносил или только самогон?

— Приносил, Миша, приносил. Ты же на гитару и фотоаппарат хотел заработать, вот и носил два — три раза в месяц макулатуру, а мы тебе потом помогали продать абонементы. Рублей десять, а иногда и больше в месяц зарабатывал. Тут таких желающих знаешь сколько. Тот же Пузырь, который к тебе пристал. Думаешь, ему книга нужна? Ему пузырь нужен, на который он абонемент с марками поменяет. Такие вот дела, Миша.

— А я давно этим занимаюсь? — перебил я Кошелева.

— Да побольше года. Около двух, наверное. Так, Сергеич? — Николаевич посмотрел на напарника.

— Около этого. Года два, — подтвердил бывший хоккеист.

— Ещё последний вопрос. Можно?

— Давай, жги, Миха, — произнёс Сомодов, вставая с топчана и направляясь к шкафу.

— А почему вы с отца берете оплату за абонементы самогоном, если сами сказали, что всё почти потеряли из-за зеленого змия?

Мой вопрос заставил, застыть Сергеича на месте. После длительной паузы он ответил:

— Понимаешь, Миша, мы с Николаевичем не запойные. Последнее время к алкоголю относимся уважительно, но без фанатизма. Употребляем в основном коньяк не пьянства ради, а для души в небольшом количестве. А самогон твоего отца получше иных коньяков. Андрей его всё время с ирландским виски сравнивает, как там его…

— Старый Бушмилс — это виски, которое производится, выдерживается и разливается на старейшей в Ирландии винокурне в графстве Антрим. Очень ценится среди любителей именно виски, — усмехнулся Кошелев. — Я его пару раз в виде подарков получал в своё время. Очень по вкусу похоже на самогон твоего отца.

— А я это виски не пробовал ни разу. Только вот года три назад твой батя стоял в очереди с макулатурой, видимо, решил погреться на морозце из фляжки, а я почувствовал очень интересный запах и попросил попробовать. И мне понравилось, а особенно Николаичу. Так вот и договорились. С него самогон, с нас заполненный марками абонементы. А то Гера только по воскресеньям мог макулатуру сдавать. А так и ему выгодно. Абонемент в среднем по пять рублей идёт. И нам приятно. Ответил на твой вопрос? — с этими словами Сергеич открыл дверцу шкафа и достал с полки самодельную электрическую плитку. — Пообедаешь с нами?

— Нет, Владимир Сергеевич, я сыт, спасибо. Пойду, не буду вам мешать, — я встал со стула.

— Бывай, — почти хором произнесли оба приёмщика и пожали мне руку.

На обратном пути домой в автобусе задумался о сложившейся ситуации. То, что у отца такая договорённость с приёмщиками — это хорошо. Но по этой договорённости родители берут абонементы и покупают книги домой. Откуда у Николаевича и Сергеевича лишние купоны с марками, это и ежу понятно.

Как говориться, быть у колодца и не напиться, надо быть полным дураком. Небольшой магнит на весах вот тебе пять процентов с веса. А со сданной тонны — это пятьдесят килограмм — уже два полных абонемента или червонец, без учёта ещё двух копеек за килограмм, то есть дополнительного рубля.

По второму варианту заработка приемщиков сам ни один раз убеждался в том мире. Очень часто приёмщики в пунктах сбора макулатуры отказывались брать картон, который был выгоден по объёму и весу для сдачи. Да и найти его было легче. Отказ принимать картон объяснялся тем, что некоторые предприятия, куда сдавали макулатуру из приёмных пунктов, не имели оборудования для его переработки.

Вот и получалось, что на этой неделе картон принимают, а на следующей нет. Многие, чтобы не тащить его домой, бросали у приёмного пункта. А приёмщики после окончания рабочего дня выброшенный картон забирали себе и сдавали его, когда за макулатурой приезжали с фабрики, где картон перерабатывался.