Я вернулся. Дилогия (СИ), стр. 15

Да взять того же Колобанова, и его бой у мызы Войсковицы, когда его экипаж на танке КВ-1 подбил двадцать два танка противника. Сейчас про Зиновия Григорьевича никто не слышал и не знает. А он ведь действительно герой, причём дважды. Первое представление на него написали во время Финской кампании. Только вот его бойцы затеяли братание с финнами после объявления мирного договора. Вместо звезды Героя Советского Союза — тюремные нары.

Новое представление к Герою уже во время Великой Отечественной, и чья-то рука исправляет награду на орден «Красного знамени». Как может быть Героем Советского Союза человек, которого только что выпустили из лагеря. Хотя, по этому поводу в Интернете было много споров: сидел или не сидел. Зато у меня теперь есть реальная возможность встретиться с этим замечательным человеком, узнать из первых уст всю правду и написать, для начала очерк, а потом и книгу. У меня даже название в голове сразу вплыло огненными буквами — «Войсковицкий рубеж». Не понятно, зато заставляется задуматься, что это за рубеж такой.

В этот момент я услышал, как в замок вставляется ключ, и его начинают открывать. «Что-то рано для возвращения родителей», — подумал я. Сунул тетрадку в стол и пошёл в коридор.

Глава 4

Будни

Открылась входная в квартиру дверь, и в прихожую, задыхаясь, ввалилась мамуля с двумя сумками в руках.

Я подскочил к ней и перехватил их. Тяжёленькие.

— Ты как? — резко выдохнув, спросила мама.

— Нормально, мамуль, температуры нет. Я хорошо супа поел, сейчас сижу с уроками разбираюсь.

— Ну и хорошо, — мамуля вновь резко выдохнула, а потом глубоко вздохнула.

— Лифт опять отключили? — спросил я.

— Да. И как же ты умудрился этот девятый этаж вытащить? С ума сойдёшь, пока поднимешься, — мамочка сняла лисью шапку и встряхнула её. — Неси сумки на кухню.

По прихожей поплыл запах снега, и я ощутил холод, исходящий от зимнего пальто матери.

Двинулся в указанном направлении, с грустной улыбкой вспоминая, как при распределении квартир в кооперативе я шестилетний малыш тянул жребий из трёх шапок, где были свёрнутые бумажки с номерами однокомнатных, двух и трехкомнатных квартир. Вот такая демократическая лотерея в тоталитарном государстве.

Секретарём собрания называлась фамилия члена кооператива, какой пай им выплачен и за какую квартиру по количеству комнат. Потом председатель кооператива просил меня вытащить бумажку из нужной шапки. Я вытягивал бумажку, председатель на глазах всех членов кооператива её разворачивал и произносил номер квартиры.

А дальше следовала радость, если выпадал второй или третий этаж. И огорчение, если попадали верхние этажи. Опыт сдачи предыдущих трёх одно проектных домов говорил о том, что лифт пустят не раньше, чем через полгода после ввода дома в эксплуатацию. Плюс к этому крыши у всех домов протекали, и ремонтом занимались жители квартир на девятом этаже.

И дёрнул же чёрт кого-то из жильцов спросить меня, какой этаж я хотел бы выбрать для себя. На что я с гордостью ответил, что только девятый и буду ездить на лифте больше и дольше всех. Ну и, когда объявили нашу фамилию, я вытянул бумажку с квартирой номер семьдесят на девятом этаже. Мамочка моя чуть в обморок не упала, со здоровьем у неё уже тогда были небольшие проблемы. Давление при физической нагрузке значительно поднималось. А сынуля ей такой подарок сделал.

И бате тоже. Думаю, он меня часто вспоминал, когда с друзьями на руках затаскивали на девятый этаж мебель, холодильник, коробки и узлы с вещами. Лифт, на котором я так хотел покататься, пустили месяцев через восемь, как мы заселились в дом одними из первых. Снимать квартиру и платить кредит, было накладно. Поэтому мы въехали в свою квартиру сразу, как разрешили, не смотря на не полностью запущенные коммуникации. Лифт не работал и не был ещё подключён газ.

Хмыкнув про себя от всплывших воспоминаний, поставил сумки на кухонный стол. Они были гордостью мамы. Не какие-нибудь авоськи, а складные сумки из хорошей, тонкой кожи и болоньи. Подарки от тёти Насти. Она их шила на дому на продажу среди своих, а любимому племяннику и снохе подарила. Удобная вещь. В сложенном виде получался небольшой прямоугольник сантиметров двадцать на десять и толщиной сантиметров пять-шесть. Расстегнул молнию, и у тебя уже нормальная, объёмная сумка с ручками где-то уже пятьдесят на сорок и шириной двадцать сантиметров.

Так что тут у нас. Ага, в одной сумке — химия. Вынимаю пачку стирального порошка «Новость». Я больше «Лотос» помню. И то, что стиральный порошок — большой дефицит тоже помню. Обычно хозяйственным мылом и пастами стирали, предварительно прокипятив бельё в большом эмалированном баке, а до этого его замочив. Там целая наука была, которую теперь по-новому придётся осваивать. Какой пастой, каким порошком или мылом, какое белье, какую одежду стирать, что надо предварительно замачивать, на какое время, что кипятить, какое полоскать в тёплой, а какое в холодной воде с синькой или без.

Жуть. Хочу стиральную машину. Закинул то, что надо постирать в барабан вместе с капсулой для стирки, выбрал режим стирки, нажал кнопку и потом стиранное, чистое и почти сухое белье или одежду с хорошим запахом достал из машинки и развесил для окончательной сушки.

Здесь же процесс стирки занимал, помню целый день, только пар стоял на кухне, далее стирка, полоскание и сушка на балконе. Постельное белье, особенно когда много гостей с ночёвкой приезжало, родители, как правило, стирали в прачечной на Ковалихе. Забивали два чемодана постельным бельём и ехали в прачечную самообслуживания. Там можно было самому стирать в машинке, потом сушить и гладить белье на специальном гладильном катке, а можно было договориться о стирке и остальном с работником прачечной за небольшую сумму вознаграждения.

Отец обычно платил рубль или два, точно уже не помню, и белье, можно сказать, само стиралось, сушилось и гладилось, а мы в это время всем семейством на два-три часа отправлялись гулять в парк Кулибина. Эх, детство золотое. Карусели, обязательно тир и кафе-пельменная «Ласточка». Какие пельмени делали в этой пельменной у тебя прямо на глазах и на глазах же варили. Их вкус преследовал меня всю последующую жизнь. Пельмени с бульоном и зеленью, без бульона со сметаной, майонезом, сливочным маслом, с уксусом, горчицей, с болгарским кетчупом. М-м-м… Что-то похожее по вкусу я нашёл в кафе «Рандеву» в Арзамасе уже в двадцатых годах следующего столетия.

И тут у меня в мозгу вновь щелкнуло. Теперь-то я могу вновь посетить это кафе и поесть те самые пельмени. А в кафе «Космос» на Свердловке сардельки с тушёной капустой или курочку гриль в «Бригантине». От этих мыслей всё тело покрылось гусиной кожей. Как же здорово, вновь стать молодым, сохранив память взрослого человека, прожившего почти шестьдесят лет.

С этими мыслями я выставил из сумки на пол четыре пачки порошка и две банки с какой-то пастой, под названием «Ландыш». Потом разберусь что это такое. Так пластмассовая бутылка с этикеткой «Белизна», три куска хозяйственного мыла и два «Банное». Судя по всему, мамуля где-то попала на выброс дефицита.

Так что у нас в следующей сумке. На стол лёг свёрток из плотной бумаги. Разворачиваем. Масло сливочное, побольше полкило кусок будет. Следующий большой свёрток, положить на стол, развернуть. Колбаса «Докторская», целый батон, а не полкило, насколько помню, как раз столько отпускали в магазинах в одни руки. Дальше, курица так называемая «синюшная, умершая своей смертью». Насколько же непривычно видеть худющую курицу вместе с башкой, лапами и непотрошеную с торчащими местами остатками перьев. Литровая банка со сметаной, закрытая полиэтиленовой крышкой. Значит, на разлив продавали.

А здесь что? Ух ты-ы-ы… Окорок копчёный, напластанный кусками. Это точно тётя Валя Ломова. Батон колбасы и окорок от неё. Тётя Валя работала на мясокомбинате №2 на улице Ковалихинская. До того, как построить кооператив в Кузнечихе, родители снимали часть частного дома на улице Родионова. В соседнем доме проживало семейство Ломовых, с которыми мы подружились. Я с Пашкой — сыном тёти Вали и дяди Сережи ходил в одну группу детского сада.