Главный инженер 4 (СИ), стр. 19

Загнанная мышь могла броситься на хищника. Только Лика никогда не была мышью.

По дороге я заново собрал картину. Она знала о планах Григория больше, чем должна была. Хотела не остановить его, а контролировать. Боялась меня и одновременно пыталась приблизить. Возвращение Михалыча стало для нее ударом. Разговор о Викторе вызвал злость и обиду. Разговор обо мне прежнем принёс вину, тоску и облегчение.

Возможная схема выглядела просто. Оставить Григория активным противником. Следить за ним через меня. Полученный компромат направить против Виктора. При провале обвинить Григория и Смирнова, после чего убрать обоих из игры.

Это была только версия. Эмоции не являлись доказательством убийства. Но теперь я допускал, что Лика могла быть не просто участником чужого заговора, а одним из его создателей.

Перед въездом на Рублёвку я проверил телефон. Рита подтвердила, что получила фотографию машины. Михалыч спрашивал по материалам, Степаныч закрыл две заявки, чрезвычайных ситуаций не было.

Я написал Рите:

«Встреча закончилась. Еду по следующему адресу. Всё нормально».

Она ответила почти сразу:

«Принято. Плечо не нагружайте».

У дома Григория я расплатился и вышел. Телефон оставил во внутреннем кармане, доступным для здоровой руки.

Охранник проверил фамилию и пропустил меняс невозмутимым выражением лица.

Григорий встретил меня почти у входа, не дав слуге проводить в гостиную. На нём был домашний свитер, лицо выглядело помятым, а в руке стакан виски. День ещё не закончился, но Григорий уже заметно его опередил.

Без нового умения я увидел бы пьяного, злого человека. Эмпатия добавила нетерпение, унижение, ревность и страх потерять контроль. Под ними пряталось торжество. Григорий считал, что наконец получил преимущество.

Он посмотрел на меня исподлобья и отступил, освобождая проход.

— Заходи, Смирнов, — произнёс он, поднимая стакан и криво усмехаясь. — Нам придётся серьёзно поговорить.

Машина отъехала от тротуара и плавно встроилась в поток. Несколько минут Лика сидела неподвижно, повернув голову к заднему стеклу. Максим уже исчез среди людей, но она продолжала смотреть туда, где он остался.

Пока Смирнов находился рядом, её лицо не менялось. Теперь пальцы начали дрожать. Сначала едва заметно, потом сильнее. Лика сжала ладони, впилась ногтями в кожу, однако дрожь не прошла.

Водитель посмотрел на неё в зеркало. Взгляд задержался всего на секунду, но этого хватило.

— Подними перегородку, — резко приказала Лика, отворачиваясь от окна.

Водитель молча нажал кнопку. Тёмное стекло отделило заднюю часть салона, оставив Лику одну.

Она достала телефон, нашла нужный номер и позвонила. Собеседник отвечал непривычно долго. Каждый гудок усиливал раздражение, хотя дело было не в ожидании. Лика боялась, что, если ей не ответят сейчас, она останется наедине с догадкой, которую несколько недель отказывалась произносить даже мысленно.

Наконец в трубке раздался мужской голос.

— Ты один? — спросила Лика вместо приветствия. Она провела ладонью по пальто, будто разглаживала несуществующую складку. — Говорить можешь?

Собеседник что-то ответил. Судя по тому, как напряглись её губы, попытался пошутить.

— Тогда слушай внимательно и не перебивай, — проговорила она, понизив голос. — Нам нужно сегодня встретиться. Появился человек, которого мы недооценили.

На другом конце снова заговорили. Лика прикрыла глаза и досчитала до трёх.

— Нет, это не истерика. Смирнов забрал к себе Богряцкого. Кроме того, Смирнов знает вещи, которых не должен знать человек, ещё два месяца назад пропивавший зарплату сантехника.

Она замолчала. Главного всё равно не сказала.

Не сказала, что иногда видела в тяжелом взгляде Смирнова покойного мужа. Не внешность и не привычный жест. Она узнавала то выражение, с которым Максим Орлов смотрел на человека, уже поняв его слабость, но ещё не решив, как именно использовать.

— Проверьте его ещё раз, — продолжила Лика, глядя на свои пальцы. — Не так, как в прошлый раз. Мне не нужна справка о долгах и пьянстве. Подними больницы, документы, старые связи, последние месяцы жизни, всё, что происходило перед тем, как он изменился. Особенно даты.

Собеседник задал вопрос, после которого Лика долго молчала.

— Пока никого не подозреваю, — ответила она наконец. — Поэтому и боюсь.

Звонок закончился. Лика убрала телефон, выпрямилась и несколько раз медленно вдохнула. Когда перегородка опустилась, дрожь уже прошла, а лицо снова стало неподвижным.

— Домой, — сказала она водителю.

Машина свернула на следующем перекрестке.

Шторы в гостиной были задернуты наполовину, хотя снаружи было светло. На низком столе стояла открытая бутылка виски, рядом лежал лёд в серебристом ведёрке и пустовал второй стакан. Возможно, его приготовили для меня. Возможно, Григорий разговаривал с воображаемым собеседником, который соглашался с ним охотнее живых людей.

Сам хозяин ходил между диваном и окном. Виски он держал низко, почти у бедра, словно стакан был не напитком, а частью руки.

— Куртку можешь оставить в прихожей, разговор будет долгим, — сказал он, не здороваясь. Его взгляд остановился на повязке под рубашкой, но спрашивать о ранении он не стал. — И телефон убери. Сегодня ты будешь слушать, а не отвлекаться на свою шарашку.

— Она уже доросла до диспетчера, — ответил я, снимая куртку здоровой рукой. — Теперь это организованная шарашка.

У стены стояла домработница, та самая женщина, которую я видел во время прошлого визита. Тогда её напряженное лицо показалось мне неприязненным. Сейчас я понял, что ошибся.

Ко мне она относилась настороженно. Обычная реакция на незнакомого человека, которого хозяин привёл для сомнительной беседы. Настоящее отвращение было направлено на Григория. Оно усилилось, когда тот щелкнул пальцами, даже не повернув головы.

— Лёд принеси, этот уже растаял, — процедил он. — И нормальный, а не эту воду.

Женщина молча взяла ведёрко. В ней смешались усталость, зависимость, стыд и презрение. На секунду возникло что-то ещё, слишком личное. Я не собирался делать выводы, но мог предположить, что они вместе спали. Эмпатия показывала лишь чувства, но не рассказывала того, что произошло на самом деле.

Когда она вернулась, я коротко кивнул.

— Спасибо.

Женщина удивилась, словно простая благодарность здесь считалась нарушением распорядка. Григорий даже не посмотрел в её сторону. Она ушла, а я отметил главное. В собственном доме этот человек вызывал не преданность и уважение. Его терпели, потому что зависели от денег или боялись последствий.

Григорий прошёл к столу, налил виски и остался стоять. Сесть мне он не предложил. Я не стал ждать приглашения, выбрал кресло, устроился так, чтобы не тянуло плечо, и положил телефон рядом.

Простой жест разозлил его сильнее любой колкости.

— Ты взял мой аванс, — начал Григорий, глядя на меня сверху. — Побывал в доме Лики, а потом исчез и занялся своими кранами. Объясни мне, почему работа до сих пор не сделана.

— Потому что попасть в чужой дом второй раз сложнее, чем налить второй стакан, — ответил я, посмотрев на бутылку. — Особенно если первый вход уже сопровождался аварией.

— Не умничай со мной. Я заплатил за результат, а не за лекции о сложностях своей профессии.

Я открыл банковское приложение, ввёл сумму аванса и положил телефон на край стола экраном к нему.

— Деньги могу вернуть сейчас. Полностью. После этого вы сами едете к Лике, проходите охрану, ставите устройство и объясняете, почему ползаете под её столом. Если заказ кажется простым, незачем переплачивать посреднику.

Эмоциональная картина Григория изменилась мгновенно. Злость осталась, но из-под неё выступила растерянность. Он рассчитывал, что деньги привязали меня надёжнее любого договора. Для него человек, который мог спокойно вернуть крупный аванс, был либо опасным идиотом, либо переставал быть наемным работником.