Провинциальный остеопат. Том 2 (СИ), стр. 39

— К сожалению, нет.

Нейрохирург увеличил один из снимков.

— Меня значительно больше беспокоит вот этот участок. Здесь присутствуют признаки частичной секвестрации межпозвонкового диска.

Вот это паршиво… Секвестрация, то самое неприятное слово, которое я так боялся услышать, всё-таки прозвучало.

— То есть, диск уже начал разрушаться? — вновь спросил я.

Врач перевёл на меня заинтересованный взгляд.

— Совершенно верно. Обычная грыжа представляет собой выпячивание содержимого диска наружу, — он показал это, изобразив диск в виде кулака. — При секвестрации же часть этого содержимого начинает отделяться от основной структуры, и сама грыжа уже перестает быть основной проблемой.

— Значит, про неё можно забыть? — задумчиво поинтересовался отец.

— Нет, — покачал головой доктор. — Грыжа всё ещё является проблемой, просто появилась куда более серьёзная, с которой нужно будет справляться в первую очередь.

Он вновь указал на снимок.

— Именно поэтому меня беспокоит не столько сегодняшний день, сколько то, какой картина будет через год или два.

Отец тяжело выдохнул и больше не смотрел на монитор.

— И что вы рекомендуете? — спросил я, прекрасно догадываясь, каким будет ответ.

— Оперативное лечение, причём незамедлительное.

Никаких драматических пауз, тяжелых взглядов и томных вдохов не последовало. Он сказал это сухо и уверенно, будто уже сейчас был готов браться за скальпель и любимую пилу.

— Если речь идёт о консервативном лечении, то в вашем случае риски будут неоправданно высоки, — продолжил он. — Мы пока не обсуждаем срочную госпитализацию или необходимость оперировать сегодня вечером, нет. Однако в вашем случае я бы не стал затягивать лечение на месяцы, так как велик шанс того, что секвестрация будет прогрессировать.

— А если не делать операцию? — спросил я, всё безуспешно пытаясь заставить интерфейс реагировать на отца.

Нейрохирург ненадолго задумался.

— Тогда возможны самые разные варианты развития событий. Организм человека — удивительная вещь, поэтому иногда даже подобные изменения удаётся длительное время компенсировать самостоятельно. Однако не я считаю, что с моей стороны будет этично строить рекомендации лечения, опираясь исключительно на надежду или потенциальную ситуацию. Особенно, когда существуют более безопасный и проверенный путь лечения.

Чем больше я слушал этого человека, тем сильнее понимал, что мне совершенно нечего ему возразить. Мужчина не распылялся на мелочи, не чурался фактов и говорил всё прямо, как есть. За что, пожалуй, мы были оба ему благодарны.

— Вы медик? — неожиданно спросил врач, заметив, с каким интересом я рассматривал снимок.

— Нет, — ответил я, оторвавшись от монитора. — Биомеханика и спортивная реабилитация.

Он кивнул.

— Тогда вы должны понимать, что меня беспокоит здесь не только размер грыжи.

Я лишь молча кивнул.

Если бы речь шла об Орехове, то разговор пошёл бы совершенно в другую сторону. Даже если убрать интерфейс, то его грыжа попросту не успела развиться в секвестрацию, и даже консервативное лечение принесло бы куда больше плодов. Однако сомнения в голосе нейрохирурга я так и не услышал, и его слова были полностью обоснованы.

Будь я самым обыкновенным реабилитологом без навороченной Системы, то сам первым посоветовал бы отцу согласиться на операцию. Точнее, не так. Если бы ко мне пришёл человек с подобной проблемой и задал вопрос, существует ли шанс избавиться от проблемы без операции, мой ответ был бы суровым: нет.

Разговор продолжался около двадцати минут. Мы обсудили предполагаемые сроки восстановления после хирургического вмешательства, особенности дальнейшей реабилитации и прогнозы лечения. К счастью, ничего критического в настоящий момент не происходило, но это не означало, что стоит затягивать. При своевременном лечении отец имел все шансы вернуться к нормальной жизни.

Вот только слово «операция» по-прежнему звучало для него хуже любого диагноза. Как минимум, в первую очередь, потому, что на неё нужны были деньги. Много денег.

Покидая диагностическую клинику со всеми выписками и назначениями на руках, мы оба молчали. Всё, что уже можно было сказать, прозвучало в стенах кабинета нейрохирурга, и добавить было попросту нечего.

Обратно решили добраться на маршрутке. Отец устроился на заднем сидении, всё так же слегка завалившись на правый бок, и за всю дорогу не произнёс практически ни слова. Он лишь изредка морщился, когда попадали колесом в очередную выбоину, да крепче сжимал свою трость.

Я же смотрел в окно и ощущал полнейшую беспомощность. Когда появилась Система, и моим первым подопечным оказался Орехов с точно такой же проблемой, как у отца, мне это показалось знаком свыше. Что, если смогу помочь ему, значит, есть шанс того, что получится и с батей. Система стала своего рода не то чтобы спасением, а, скорей, тем самым инструментом, позволившим мне облегчить чужие страдания. Вот только предназначение у неё было другим. Она искала себе подопечных, а не пациентов.

Так что теперь оставалась только операция.

С медицинской точки зрения, нейрохирург был абсолютно прав. Будь на месте отца кто угодно другой, я бы сам посоветовал ему не геройствовать и соглашаться на оперативное лечение. Вот только сейчас речь шла не о каком-то абстрактном пациенте, а о человеке, который когда-то учил меня правильно держать ложку и ездить на велосипеде.

И именно поэтому мне не стоит даже пытаться принять рациональное решение.

Приехали мы домой уже ближе к обеду. Стоило открыть дверь квартиры, как нас встретил настолько знакомый запах детства, что меня буквально окунуло с головой в прошлое. Пахло изумительно: свежесваренными щами, ржаным хлебом, домашним салом с тонкими прожилками мяса, которое родители каждый год заготавливали самостоятельно, и луком, и я внезапно понял, что жутко хочу есть, успев проголодаться.

— Ну наконец-то! — всплеснула руками мама, выглянув из кухни. — Я уже думала, что вас там на операцию прямо сегодня забрали.

Она тут же принялась хлопотать вокруг отца, словно нас не было несколько дней, и помогала ему снять куртку.

— Ботинки-то хоть сними нормально! Опять ноги волочишь, весь снег по квартире разнесёшь! — недовольно выругалась женщина.

Отец лишь буркнул, но послушался и сделал как просили. Даже сейчас он пытался держаться привычно и не показывать собственного состояния, вот только актер из него ужасный.

От Ани в квартире остался лишь запах её духов, и я понял, что этим утром она забегала проведать мать. В отличие от нас, физруков, у неё уже началась работа, и девушка была вынуждена вернуться в лабораторию, что, скорее всего, к лучшему. Незачем ей переживать проблемы чужой семьи, особенно учитывая, в каком настроении мы сейчас были оба.

На кухне уже всё было готово к обеду. На столе стояла пузатая кастрюля, наполненная доверху домашними щами, от которых исходил приятный кисловатый аромат. На разделочной доске лежал нарезанный ржаной хлеб, а рядышком околачивались тоненькие ломтики белоснежного сала.

Отец сел первым, по привычке заняв место во главе стола, и мать принялась наливать ему щи. Я же отправился в ванную, чтобы сполоснуть руки и лицо после длительной поездки, а затем на мгновение задержался на собственном отражении.

Перед глазами выскочила система, где в правом нижнем углу мелькало одно и тоже сообщение: «Поиск подопечных…»

— Ну что же ты, паскуда эдакая, есть же подопечный. Вон он, сидит на кухне и думает, как ему, скотина, жить дальше, и где денег на операцию взять. У меня сто шестнадцать очков в запасе… Ну же… Реагируй!

Ответа не последовало, и сообщение продолжало меланхолично моргать в углу, лишь изредка о себе напоминая. Я вытер лицо и руки полотенцем, повесил его на крючок с изображение кошечки и вышел.

Моя тарелка была наполнена, а родители так и не притронулись к еде, ожидая моего возвращения. Отец задумчиво смотрел перед собой, а мама… Мама, как обычно, пыталась улыбаться и поправляла упавшие на лицо русые волосы.