Провинциальный остеопат. Том 2 (СИ), стр. 26
Я согласно кивнул.
— Вы правы, я здесь не за тем, чтобы лезть в вашу личную жизнь. Как я и сказал, Михаил Борисович не знает о моей визите и, тем более, не просил меня вас проведать.
— Но что-то он тебе всё же сказал, — подозрительно нахмурился Стрижов, доставая две сравнительно чистых кружки.
— Это так. Он рассказал о том, что произошло двадцать пять лет назад. О том, как вы повредили колено, и что после этого была операция. Однако на операции что-то пошло не так, и после этого вы больше не занимались спортом. Могу я поинтересоваться, что именно пошло не так?
Мысленно вызвал интерфейс и приготовился вносить заметки, как вдруг Стрижов нервно переставил чайник с горячей комфорки и выдохнул.
— Всё пошло так. У хирурга были золотые руки, и Миша тут тоже ни при чём. Ты чего, статью в журнал пишешь?
— Нет, — резко отрезал, принимая чашку с чаем. — Я пришёл исключительно в свободное время, и это никак не связанно с моей работой.
Стрижов задумчиво посмотрел в окно, а затем перевёл взгляд на бутылку водки.
— Значит, ты извращуга, так и знал, — вдруг заявил он.
— Изр… Что⁈
— Извращуга, — зло повторил тот. — Тварь, которая любит копаться в чужих ранах и строить из себя психотерапевта. Прямо как моя бывшая жена… Тоже была той ещё стервой.
Я подался вперёд, опуская локти на колени.
— Я пришёл не для того, чтобы теребить чужие раны или пытаться оказать психологическую помощь. Меня интересует исключительно ваше колено.
— Да? — спросил он. — И на кой хрен тебе сдалось моё колено?
— Я разрабатываю новую технику реабилитации, — наконец перешёл к сути. — У меня на данный момент своя секция в ВУЗе, в которой помогаю людям с теми или иными проблемами движений. На данном этапе один из моих бывших подопечных ушёл в большой спорт, что, несомненно, считаю победой. Ваше колено имеет для меня исключительно академический интерес, и кто знает… Вдруг я с помощью моей методики хотя бы частично смогу снять хромоту.
Стрижов посмотрел из-под бровей и надменно фыркнул.
— Ты ученик Миши?
— Нет, с Михаилом Борисовичем я виделся всего однажды, — ответил я.
— Странно… Говоришь прямо как он, — Стрижов сделал длинную паузу. — Если хочешь, можешь смотреть, но коленом последний раз я занимался ещё пятнадцать лет назад. Хромота меня особо не заботит, да и за кассой я всё равно в основном только сижу.
— За кассой? — спросил я, поставив спортивную сумку на колени.
— За кассой… — повторил он. — В «Пятёрочке». Или ты думаешь, пенсии по инвалидности мне хватает на жизнь?
Я молча кивнул. От юного дарования, которому пророчили олимпийское золото, до увешанного сединой кассира с алкогольной проблемой. Да уж, никогда не знаешь, где можешь очутиться через двадцать лет. Интересно, а что меня будет ждать?
Мне, правда, хватило бы всего одного взгляда, чтоб понять — проблема была значительно сложнее, чем рассказывал Михаил Борисович. Люди не хромают двадцать пять лет из-за одного лишь больного колена. Точнее, конечно, хромают, вот только наш организм одновременно глуп и просто гениален. Со временем он учится жить с любой проблемой и начинает перестраивать сам себя, словно кривой фундамент старого дома заставляет перекашиваться все стены сразу, обретая пусть хрупкое, но равновесие.
— Не возражаете, если я сначала посмотрю, как вы ходите? — спросил я, делая глоток крепкого чая.
— Да ради Бога, — пожал плечами Стрижов. — Только предупреждаю сразу: если ты насмотрелся американских фильмов и решил, что вернёшь меня в большой спорт, лучше даже не пытайся.
Я лишь усмехнулся его словам и поднялся со стула.
— В сорок семь лет? Нет уж, тут, думаю, даже уринотерапия будет бессильна, но, как я и сказал, сначала хочу просто посмотреть.
Мужчина фыркнул и зашагал по небольшой кухоньке от плиты до окна. Уже во время первых шагов мне пришлось мысленно отметить, что хромота была заметна даже сильнее, чем могло показаться раньше. Правая нога словно не хотела до конца разгибаться, а каждое движение сопровождалось едва заметным переносом веса на здоровую ногу, что вполне объяснимо. За столько лет существования проблема давно перебралась значительно выше колена.
Полупрозрачный интерфейс привычно развернулся перед глазами, накладывая поверх тела мужчины десятки цветовых маркеров. Красный цвет буквально расползался по правой половине тела, заставляя меня ещё нахмуриться ещё сильнее.
«Потенциал подопечного: 8%.»
«Обнаружены множественные нарушения биомеханики движения.»
«Ограничение разгибания правого коленного сустава: 6,8 градуса.»
«Послеоперационные рубцовые изменения передней крестообразной связки.»
«Частичная резекция медиального мениска.»
«Атрофия медиальной широкой мышцы бедра: 29%.»
«Нарушение распределения нагрузки на таз: 17%.»
«Компенсаторный перекос таза: 4,3 градуса.»
«Гипертонус квадратной мышцы поясницы справа.»
«Ограничение подвижности крестцово-подвздошного сочленения.»
«Начальные признаки гонартроза II степени.»
Подобную портянку мне ещё не приходилось видеть ни у кого. Однако взгляд зацепился за последнее предложение.
«Предварительный прогноз: высокий потенциал восстановления двигательной функции при комплексной коррекции.»
Получается, колено Стрижова уже много лет не могло полностью выпрямиться. Ему постоянно не хватало почти семи градусов разгибания, поэтому при каждом шаге больная нога оставалась слегка согнутой. Человек мог этого почти не замечать, но организм за долгие годы перестроился.
Передняя крестообразная связка, удерживающая голень от смещения вперёд, после операции заросла плотными рубцами и стала менее эластичной. Перестала выступать в роли упругой страховочной ленты, став ограничивать нормальное движение колена.
От внутреннего мениска хирург удалил почти половину. Сам по себе он выполнял роль амортизирующей прокладки между костями, распределяя давление внутри сустава, но теперь нагрузка приходилась на гораздо меньшую площадь, поэтому хрящ изнашивался быстрее, уменьшая отпущенный ему срок, отсюда и брал своё начало гонартроз второй степени. Фактически, сустав ещё не был разрушен, но защитное покрытие костей уже заметно истончилось, а при движении возникали трения и щелчки.
Мышцы на внутренней стороне бедра, отвечавшие за стабилизацию коленной чашечки и финальную фазу разгибания ноги, за годы без нормальной нагрузки ослабли почти на треть. Колено потеряло часть естественной поддержки, поэтому другие мышцы постоянно пытались выполнить работу за неё.
На этом последствия старой травмы не заканчивались. Из-за хромоты Стрижов годами переносил больше веса на здоровую сторону, отчего таз постепенно перекосился, и одна его половина оказалась выше другой. Позвоночнику тоже пришлось приспосабливаться к этой разнице, и в итоге мышцы в правой части поясницы постоянно оставались напряжёнными, будто человек круглосуточно пытался удержать тело от падения набок. Хотя, впрочем, почему «вроде», если так всё было на самом деле?
Последним же пунктом было крестцово-подвздошное сочленение: место, где таз соединяется с основанием позвоночника. Оно тоже потеряло нормальную подвижность, и вместо того, чтобы мягко принимать нагрузку при каждом шаге, оно практически застыло. Поэтому толчки от земли хуже гасились тазом и передавались выше, в поясницу.
Получается, двадцать пять лет назад Стрижов повредил колено, ему сделали операцию, должную восстановить эффективность работы сустава, но со временем всё вокруг него пошло вразнос, потому что где-то закралась мелкая ошибка. И в итоге организм построил вокруг старой травмы целую систему компенсаций. Мужчина научился ходить, сидеть и работать с неправильным суставом, заплатив за это комплексным ухудшением здоровья: перекошенным тазом, ослабшими мышцами и постоянно напряженной поясницей. И получается, что теперь исправить требовалось не одну связку, а всю цепь от стопы до позвоночника. Впрочем, главное, что это можно было исправить, потому что ничего критичного и того, с чем я бы не мог справиться, интерфейс не показывал.