Порочный круг. (Не)беги от меня (СИ), стр. 2

— Случайно что, Лера? — передёргивает от ощущения дежавю... От его прежней сдержанности и отстранённости, при моём маниакальном желании доказать... Что?

В пару резких движений скидываю с себя на пол свою пижаму, оставаясь перед ним в одних кружевных трусиках.

Поджимаю губы, как броню от возможного нападения и подхожу ближе. Хочу стереть воду ладошкой с его лица, но не рискую совершать лишних движений, чтобы не быть перехваченной им и выставленной за дверь. Вот в таком виде. Практически голой.

По взгляду Громова вполне реально понять, что эта мысль в его голове осточертело борется с той, которая просит меня оставить.

Пряжка ремня под моими пальцами. Острый металлический язычок в петле. Сама не замечаю, как дыхание превышает допустимые децибелы. Воздух вылетает из лёгких так рьяно, будто способен прочертить полосы на мужской широкой грудине.

Пуговица, собачка молнии. Тереблю метал дрожащими пальцами. Подныриваю под материал, отправляя брюки, вместе с трусами к ступням.

Громов молчит. Выжигает во мне дыры. Не прикасается. Но переступает ногами через материал. Наблюдаю за этим, боясь поднять глаза.

Молча опускаюсь коленями на те самые брюки. Рефлексивно сглатываю, оказываясь лицом перед вставшим членом, что визуально становится с каждой секундой ещё плотнее, больше и крепче.

Касаюсь ладошкой, скользя вниз. Сдвигаю крайнюю плоть.

— Лер, не всё решается через постель, — прорывает на послабление Вадима. Голос теряет холод и колкость. И тащит в себе теплоту откуда-то из глубины души, куда я так хочу окунуться.

— Запомню, — парирую кратко, рефлексивно облизывая губы. И стараюсь вытолкнуть изо рта слова разом, перед тем как задохнусь от непомерного чувства наполненности. — Тёма решил, что я спятила, с предложение повременить со свадьбой, и дал мне неделю, чтобы одуматься. А Леська полезла в интернет читать научные опусы по возрастным кризисам… Прости, звучит пошло..., — смеюсь, опустошая лёгкие выдохом. Повторно облизываю и раскрываю губы, плавно касаясь холодной слюной испепеляющей плоти.

Прикрываю глаза, совсем не дыша. Сжимаю пальцы у основания. Губы ещё расслаблены, как на распорке. Снимаю языком капельку смазки с ощутимой выемки в середине головки. Раскатываю вкус по коже, смешивая с обильной слюной. В нём будто идеально собрано всё воедино: терпкость, горечь, солёность и сладость.

Открываю глаза, позволяя себе посмотреть вверх. Самоконтроль Вадима трещит по швам. Его колотит в грудь и эта вибрация отдаётся мне в небо.

Дышу носом, приоткрывая рот ещё шире. Плавно скольжу губами по члену. Придавливаю ртом вздутые венки. Рычит глухим звуком, объясняя без слов банальную истину: пусть неумело, но всё делаю правильно. Потому что сама хочу это делать. Потому что мне с ним кайфово.

Нажимаю языком где-то на середину члена, массирую. До головки уже не добраться, она глубоко и почти упирается в горло. Слегка двигаю головой вперёд и назад. Помогаю движением ладошки.

Громов плавно касается пальцами моей головы. Мягко убирает с лица выпавшие из хвоста волосы. Дышит звучно, при этом не хватает пряди в кулак. Не наматывает и не дёргает, как в порнушке. Гладит, любуется. И меня морально разносит под этим взглядом, полным одобрения и восхищения что ли...

Сама стону животно-утробным, влажно насасывая и скользя по слюне кулачком. Между ног давно мокро, а хочу, чтобы кончил он. В меня. Со мной. Не ради удовлетворения каких-то потребностей. Хочу, чтобы кончил морально. Отпустил всё. Простил. Позволил…

Пропускаю момент, в который Громов напрягается так, что дёргает телом как спусковым крючком. Сперма тут же обжигает горло приторной, терпкой, тёплой струёй. Слёзы брызжут из глаз. Рефлексивно отшатываюсь. Задыхаюсь, закашливаюсь каким осипшим хрипом, до конца не выпуская изо рта мужской орган. Часто глотаю всё, что ещё осталось в районе щёк.

— Тшш, — шепчет Вадим усмиряя движениями пальцев по голове. Придерживает второй рукой мой подбородок и плавно освобождает напряжённый рот. Горло так и спазмируется, а лёгкие отбивают по вздутой головке частыми выдохами.

— И зачем тебе эта неделя, Лер? — издевается Громов над моим изувеченным подсознанием. — Ты вот так с заткнутым ртом о свадьбе собралась думать?

Мотаю головой. Тру ребром ладони остатки слёз. И смеюсь глухо и сипло.

— Иди-ка, ко мне, Лерочка, — шепчет он более ласково, помогая подняться с колен. Прижимает к своему бешено стучащему сердцу и распахивает двери душевой кабины. — Пошли разговаривать звуками, раз не выходит словами.

Вцепляюсь в него, как в единственно-нужное, обвиваю шею и дрожу. За закрытыми дверями. Под первыми струями колючей воды. Под крепкими пальцами стягивающими мокрое бельё и проникающими в меня с нескрываемой нежностью.

Я стону и пугаюсь, забывая про хвалёную звукоизоляцию. Царапаю Вадиму шею ногтями и срываюсь на жалобный всхлип, предвкушая услышать в дверь яростную долбёжку от его дочери.

«Тише» — усмиряет Вадим без слов одними губами.

Ласкает языком нёбо. Добавляя моим рецепторам ещё один неповторимый оттенок вкуса. Проникает пальцами глубже и укладывает в сознание непоколебимую истину, перед тем, как отключить меня от способности мыслить: я не хочу вот так с кем-то другим... Разве это не есть абсолютный выбор?

Постдепрессивный

Признание проблемы — половина успеха в её разрешении© Зигмунд Фрейд

— Лера-

«Я поговорю с ней иначе...» — долбит голос Вадима в уши, и его не перебивают даже басы, что щедро таранят мои барабанные перепонки, в попытке сосредоточиться и затуманить голову белым шумом.

«Ей просто надо объяснить, что эти отношения не повлияют на...» — втирает Громов мне мысленно, и я несдержанно хмыкаю, рефлексивно искривляя лицо. Повлияют, Вадим... Ещё как повлияют. Она меня...

Прибавляю громкость до такой степени, что вибрация от музыки прёт вдоль всей черепной коробки. Височные, лобные кости, скулы и челюсти. Кровь под кожей пульсирует так, будто вены и артерии вот-вот лопнут, а голос Вадима всё равно перекрикивает мелодию.

Отрываюсь от своей картинки. Закрываю глаза левой ладонью. В правой держу карандаш. Начинаю отстукивать им музыкальный ритм.

В кухне никого. На столе джем и остывшие тосты. Где Громов? Похоже, работает. Душ был принят глубокой ночью.

Восьмой час. До будильника подруги менее получаса, а я никак не найду своё равновесие. Позади две чашки кофе и пара быстрых рисунков, штук пять песен. А штормит как в жесточайший ПМС, и кожа до сих пахнет Вадимом. Гелем, который улавливаю с поверхности ладони взбесившимися рецепторами.

— Ну, что опять? — тянет Леська смешком, забирая себе мой наушник. Едва успеваю открыть глаза и соорудить покер фейс на лице, отражающем полный упадок. — Треш, Тихая, вот тебя прёт! — обнимает и чмокает в щеку, оставляя выключенный девайс на столе. — Уже по Тёме сохнешь? Или сдавать так боишься? Я спускалась, думала дятел лоб разъ*бать о деревяшку пытается, — хихикает и жмурится, будто маленькая, — А это оказывается твой нервный тик, Лерка!

— Мой..., — выдыхаю, замечая за её спиной Громова. Губы вздрагивают в грустной улыбке.

Серьёзный. Большой. Красивый. А над воротничком кристально белой рубашки — след от моих ногтей... Блин.

Олеся Вадимовна, заслышав шаги, стирает веселье с лица и корчит недовольную мордочку. Сродни тех, что классики изображали в Средние века на портретах королевских особ или фавориток короля.

Мне всегда казалось, что от таких полотен веет высокомерием, заносчивостью, своенравностью и характером, щедро разбавленным в аристократической красоте. Сейчас Леська, со своей светлой фарфоровой кожей на фоне огненных локонов, является живым олицетворением моего внутреннего восприятия искусства эпохи Возрождения. И это ощущение не грозит мне ничем хорошим...

«Я поговорю с ней...» — вновь врывается в мысли Громов, и я ловлю себя на аналогичной: подскочить бы со стула и выпалить чётко — я сплю с твоим отцом!