Кто мы? Голос из бездны, стр. 8

Его объяснение было простым и логичным. Геологическая летопись неполна. Не все организмы попадают в условия, благоприятные для окаменения. Мягкотелые существа разлагаются, не оставляя следа. Окаменелости могут быть разрушены эрозией, погружены на дно океана, расплавлены вулканической лавой. Многие слои породы ещё не вскрыты и не изучены. Дарвин надеялся, что будущие открытия восполнят пробелы.

Прошло более ста шестидесяти лет. За это время палеонтология проделала колоссальную работу. Найдены и описаны миллионы образцов. Открыты сотни новых видов. Мы знаем о древней жизни несравнимо больше, чем Дарвин. Но что касается переходных форм — ситуация изменилась не так сильно, как можно было бы ожидать.

Возьмём для примера происхождение китов. Киты — млекопитающие. Их предки были наземными животными, похожими на волков или копытных. В какой-то момент они вернулись в океан. Это удивительный эволюционный переход, и палеонтологи нашли несколько прекрасных промежуточных форм. Например, пакицет — животное размером с волка, жившее около пятидесяти миллионов лет назад, ещё проводившее время на суше, но уже имевшее адаптации к водному образу жизни. Или амбулоцет — "ходячий кит", похожий на гигантскую выдру. Или родоцет, у которого ноздри уже сдвинулись назад, как у современных китов. Казалось бы, вот она, прекрасная цепочка переходных форм.

Но давайте посмотрим внимательнее. Между пакицетом и амбулоцетом — миллионы лет, и никаких промежуточных звеньев. Между амбулоцетом и родоцетом — снова пробел. Между родоцетом и современными зубатыми китами — ещё пробел. У нас есть отдельные точки на графике. Мы сами соединяем их линиями. Но сами линии — это наша интерпретация, а не найденные окаменелости. Это всё равно что пытаться восстановить весь фильм по пяти случайным кадрам.

То же самое с происхождением птиц. Археоптерикс, живший около ста пятидесяти миллионов лет назад, — классический пример переходной формы между динозаврами и птицами. У него были перья и крылья, но также зубы, когти на крыльях и длинный костяной хвост. Казалось бы, прекрасно. Но археоптерикс появляется в палеонтологической летописи внезапно. У него нет прямых предков, показывающих постепенное развитие перьев из чешуи. Нет цепочки: вот динозавр без перьев, вот динозавр с лёгким пухом, вот динозавр с перьями на передних конечностях, вот археоптерикс. Вместо этого мы имеем динозавров без перьев — и вдруг археоптерикса с полноценными маховыми перьями.

В 1972 году палеонтологи Нильс Элдридж и Стивен Джей Гулд предложили теорию "прерывистого равновесия". Они предположили, что эволюция идёт не постепенно, а рывками. Виды остаются стабильными в течение миллионов лет, а потом, за короткое время, быстро меняются и дают начало новым видам. Это объясняет отсутствие переходных форм: они существовали, но очень недолго и в маленьких, изолированных популяциях, поэтому шансы найти их окаменелости ничтожно малы.

Теория прерывистого равновесия элегантна. Но она скорее описывает проблему, чем решает её. Что вызывает эти "рывки"? Почему эволюция то замирает на миллионы лет, то вдруг срывается с места? Если переходные формы существовали так недолго, что мы практически не находим их, то как мы можем проверить эту гипотезу? Она рискует стать нефальсифицируемой — а это, согласно философу Карлу Попперу, плохой признак для научной теории.

Честный ответ на сегодня таков: палеонтологическая летопись не показывает нам непрерывной, постепенной эволюции от простого к сложному. Она показывает картину, больше похожую на пунктир с большими пропусками. Или на лестницу, где ступеньки находятся далеко друг от друга. Как будто кто-то время от времени добавлял новые формы, а потом давал им существовать в почти неизменном виде.

Удар пятый: сознание, или призрак в машине

А теперь мы переходим к самой сложной, самой таинственной, самой неудобной из всех проблем. К вопросу о сознании. К тому, что философы называют "трудной проблемой сознания", а нейробиологи часто стараются обходить стороной, чтобы не повредить рассудок.

Давайте сделаем простой эксперимент. Прямо сейчас, читая эти строки, вы что-то чувствуете. Вы видите буквы. Возможно, слышите какой-то фоновый шум — гул компьютера, звук улицы за окном, тиканье часов. Возможно, чувствуете температуру воздуха на коже, давление стула на спину. Это всё — ощущения. Но в вашей голове есть нечто большее. Есть тот, кто всё это воспринимает. Есть субъективный опыт. Есть квалиа — философский термин для обозначения "каково это — быть вами". Есть внутренний театр, на сцене которого разыгрывается спектакль вашей жизни, и в зрительном зале сидит один-единственный зритель — ваше "Я".

Откуда это взялось?

С точки зрения дарвиновской эволюции ответ должен быть таким: сознание возникло потому, что оно давало преимущество в выживании. Организмы, обладающие зачатками сознания, могли более гибко реагировать на изменения среды, планировать свои действия, учиться на опыте. Постепенно, шаг за шагом, сознание усложнялось и достигло человеческого уровня.

Но это объяснение на самом деле ничего не объясняет. Почему?

Представьте себе робота. Очень сложного робота, оснащённого камерами, микрофонами, сенсорами прикосновения, температуры, давления. У него есть мощный компьютер, обрабатывающий сигналы и принимающий решения. Робот может ходить, избегать препятствий, искать источник энергии, взаимодействовать с объектами. Он может даже обучаться. Но мы не считаем, что робот что-то чувствует. Мы не думаем, что у него есть внутренний мир, субъективные переживания, радость и боль. Он просто обрабатывает информацию. Он — философский зомби, как говорят философы.

Почему эволюция не могла создать точно таких же бессознательных, но эффективных биороботов из плоти и крови? Почему в какой-то момент в живой материи зажёгся внутренний свет? Почему мы не просто реагируем на стимулы, а переживаем их?

Дарвинисты могут сказать: сознание — это просто побочный продукт сложности мозга. Когда нейронная сеть достигает определённого уровня сложности, в ней самопроизвольно возникает сознание. Но это утверждение ничем не лучше религиозного "так захотел Бог". С чего бы сложности автоматически порождать субъективный опыт?

Философ Дэвид Чалмерс, один из ведущих мировых специалистов по философии сознания, называет это "трудной проблемой сознания". Есть лёгкие проблемы: объяснить, как мозг обрабатывает визуальную информацию, как работает внимание, как формируется память, как принимаются решения. Это всё в принципе решаемо методами нейробиологии. Но трудная проблема — это вопрос "почему всё это сопровождается внутренним опытом?" Почему не просто обработка данных, а именно переживание?

Некоторые учёные и философы предлагают радикальные гипотезы. Например, панпсихизм — представление о том, что сознание является фундаментальным свойством материи, таким же как масса или заряд. Каждая частица обладает какой-то зачаточной формой сознания. Мозг не создаёт сознание, а скорее фокусирует его, как линза фокусирует свет. Это объяснило бы, почему сознание вообще существует: оно было всегда, это просто свойство Вселенной.

Другие говорят о квантовой природе сознания. Роджер Пенроуз, знаменитый физик, и Стюарт Хамерофф, анестезиолог, предложили гипотезу "оркестрованной объективной редукции". Согласно ей, сознание возникает в микротрубочках нейронов благодаря квантовым процессам. Мозг — это квантовый компьютер. Это смелая, красивая, но пока недоказанная гипотеза.

Третьи, включая Илона Маска, говорят о симуляции: если мы живём в компьютерной симуляции, то сознание — это просто свойство аватара, чувствовать себя реальным. И тогда вопрос о происхождении сознания вообще не стоит в биологической плоскости.

Мы подробно разберём эти гипотезы в следующих главах. Но сейчас важно одно: сознание является фундаментальной проблемой для чисто материалистического, дарвиновского взгляда на человека. Эволюция может объяснить, как из плавников получились лапы, а из лап — крылья. Но как из мёртвой материи получилось живое "Я"? Как физические процессы породили метафизический опыт? Это не просто неудобный вопрос. Это, возможно, самый важный вопрос из всех возможных.