"Фантастика 2026-155". Компиляция. Книги 1-20 (СИ), стр. 671

– Иди, иди отсюда! – пробасил он недовольно и резко крутанул рукой в белой перчатке, словно хотел отогнать привязчивое насекомое.

Гастон Девятый даже ощутил лёгкую щекотку удивления – обычно ему совершенно не свойственного. Попробуйте-ка удивить того, чей разум способен обнажить причины всего диковинного, что есть на свете! Но этот басистый мужчина в чёрной ливрее и белых перчатках – он что же, всерьёз рассчитывал одним мановением руки отогнать такого, как Гастон Девятый? Сколь же наивным умом надо было обладать, чтобы нафантазировать себе этакое?

Девятый склонил голову в другую сторону и чуть смежил веки – рассчитывая, что это придаст ему вид безмятежного любимчика людей. После чего сделал ещё один шаг в сторону парадного подъезда. Приостановился на миг, а потом снова чуть продвинулся вперёд: едва уловимым толчком. Он услышал: изнутри к двери приближаются чьи-то шаги. Дверные панели были снабжены стеклянными вставками – специально для того, чтобы швейцар мог заранее видеть выходящих. И распахивать перед ними двери. Не своя память, в которую снова проник Девятый, одарила его знанием того, что и эту традицию чтут в петербургском дворце: никаких раздвигающихся дверей с фотоэлементами – только швейцары. Имперский ренессанс – так именовали подобные выверты и молодые насмешники, и сами ревнители традиций.

И – да: Гастон Девятый опять всё рассчитал верно. Басистый привратник в черной ливрее заметил, что кто-то собирается выходить. И, позабыв про Девятого, повернулся к дверям – потянул на себя одну из створок.

Девятый увидел, как порог переступает немолодая дородная дама в светло-сером шерстяном костюме, какие – опять же, по традиции – продолжали именовать английскими.

– Прошу прощения, сударыня! Разрешите пройти! – С этими словами Гастон Девятый в один прыжок переместился к дверям.

Прежде он ни разу не слышал, как звучит его голос – не собственный, а тот, который издавали его дополнительные голосовые связки. И теперь поразился его бархатистой баритональной мягкости. Воистину, сегодня для него был день чудес: он удивился во второй раз!

Однако его собственное удивление походило на короткое рукопожатие: прихватило – и тут же отпустило. А вот людей в дверях прямо-таки объяла оторопь.

Швейцар упустил тяжелую дверь, и она толкнула оцепеневшую в дверном проёме сударыню – одно из модных словечек, которые люди именовали неоархаизмами. Корпулентная дамочка с размаху плюхнулась на порог своим увесистым задом, и в тот же миг Девятый протиснул себя между её выпиравшей из-под костюма грудью и дверным косяком. После чего отмахнул мохнатым хвостом и во весь опор помчал по наборному паркету вестибюля вглубь Дворца Конфедерации: огромный чёрный пес, умеющий говорить.

2

Биоинженерная корпорация «Перерождение» нуждалась в новых проектах не в большей степени, чем человек в накомарнике нуждается в репеллентах. Тех изысканий, которые корпорация производила сейчас, с лихвой хватило бы ей на десять лет вперед. Однако Филипп Рябов, президент «Перерождения», уже почти полгода лично вел разработки в рамках проекта «Гастон». И этот проект не только искушал своей новизной, но и требовал величайшей секретности. Ибо являл собой незаконнорожденное детище «Перерождения». А теперь это детище, похоже, рвануло на волю: к свободе и огласке.

Филипп Рябов застыл посреди лаборатории, где вдоль стен поблескивали стальными прутьями просторные клетки для животных. На восьми из них белели таблички с надписями, сделанными от руки: Гастон Второй, Гастон Третий… И так – вплоть до Девятого. «Прямо как узники царственных кровей», – подумал Филипп Андреевич Рябов, которого самые близкие люди именовали когда-то Филом. Теперь-то, на сорок четвертом году его жизни, уже почти никто к нему так не обращался. Подумав так, Фил коротко вздохнул – но даже сам того не заметил. А потом снова огляделся по сторонам – как если бы рассчитывал, что представшая ему картина сама собой изменится.

Все клетки сейчас пустовали – их насквозь просвечивал холодный свет галогенных ламп, в два ряда закрепленных под потолком. Однако еще вчера вечером в клетке с надписью «Гастон Девятый» восседал обитатель. Единственный, оставшийся в живых. Все остальные…

Однако об остальных Фил не желал сейчас думать. Там, за стенами здания в сорок восемь этажей, принадлежавшего «Перерождению», простирался город Санкт-Петербург. Город, почти полвека назад, в 2045 году, ставший столицей Евразийской Конфедерации, сокращенно – ЕАК: интеграционного блока, который объединил не только большинство республик бывшего СССР с Россией во главе, но и часть постсоциалистических государств Европы и Азии. Город, который уже и так накопил уйму претензий и к глобальной инновационной корпорации «Перерождение», и к Филиппу Андреевичу Рябову лично. Этот город уж точно не был готов к появлению в нём Гастона Девятого.

Да и сам Девятый, которого Фил много к чему подготовил, вряд ли сумел бы в одиночку выжить в мегаполисе, который был для него – terra incognita, страна чудес и ужасов.

«Но ничего, – мысленно пообещал Девятому Фил, – я верну тебя обратно! Хочешь ты этого или нет. И я знаю, куда тебя неудержимо повлечет».

3

Гастон Девятый покинул свою клетку в то тихое и безлюдное время, которое обозначалось словом ночь. Девятый почерпнул это слово не из кладезя сокровенных знаний, имевшейся у него в голове. Это слово подсказал ему тот, кто поделился с ним своей исконной сущностью – наверняка сам о том не ведая. Он много чем с двойником поделился, кроме главного: своего Хозяина. Ну и, разумеется, кроме своей истинной, природной сущности.

Он пришел в этот мир не из лона матери, которая вылизала бы его горячим языком сразу после рождения. Да что там: никакого рождения у него не было вовсе. Может быть, он и собакой-то не должен был себя считать. Однако та его часть, которая досталась ему от Гастона Первого, с невиданным упорством утверждала обратное: он – взрослый ньюфаундленд черной масти, весом в семьдесят пять килограммов. Собака-спасатель – лучший пловец среди всех собак. Однако двуногие, которые окружали Девятого с того момента, как он открыл глаза в помещении с клетками, именовали его между собой не иначе как экземпляр. Из их разговоров Гастон Девятый, собственно, и понял, что был ещё один пёс – настоящий. Тот, кого они называли Гастоном Первым. Эти двуногие, похоже, понятия не имели, что Гастон Девятый, в отличие от первого экземпляра, полностью понимал человеческую речь.

Причем понимал он её не только наяву, но и в своих снах. Которые, правда, Девятый видел редко – далеко не каждую ночь. Да и что могло бы ему присниться? Большие клетки, которые все теперь пустовали – кроме его собственной? Длинное помещение без окон, в котором день и ночь горели под потолком яркие лампы, источавшие холодный голубоватый свет и слегка гудевшие? Одинаковые светло-зеленые куртки и брюки двуногих, заполнявших это помещение днем?

О том, что существуют окна, сквозь которые можно смотреть наружу, Гастон Девятый тоже узнал благодаря тому, что о них знал другой – Гастон Первый. Он-то в этом помещении никогда не появлялся. У него была настоящая жизнь. Ему не приходилось проводить всё своё время взаперти – у него имелись занятия поинтереснее. И, самое главное – у него имелся Хозяин. Это слово вертелось у Гастона Девятого в голове, совершая один круг за другим. Манило его, не давало ему покоя. Так что, по всему выходило: был, был он собакой! Ибо тоска по Хозяину донимает с такой сокрушительной силой только представителей этого четвероногого племени.

Все те люди, которые Гастона Девятого окружали, даже не пытались сделаться для него Хозяевами. Явно понимали, что им это не удастся. Ибо разум Гастона Первого содержал в себе всё, что каждый пёс должен знать о Хозяине: это – человек, за которого любой пёс отдаст свою жизнь. Отдаст не по приказу и тем более не по принуждению, а из любви. Что такое любовь, очень хорошо понимал Гастон Первый. Но, пожалуй, понимание этого вошло в перечень тех немногочисленных вещей, которыми в полной мере поделиться с Девятым он не сумел. Ибо в разуме Гастона Первого не содержалось определения: что такое любовь. Очевидно, сведения эти Первый хранил где-то ещё – куда Девятому доступа не открыли. Но в чем Гастон Девятый был абсолютно уверен – так это в том, что его самого не любил никто. Да и сам Гастон Девятый не понимал, что значит питать к кому-либо любовь.