Дикорожденный (ЛП), стр. 21

Что с ним не так? Не далее как два цикла назад он забил насмерть шестерых человек, и ни разу его не заботили их лица. Или лица всех тех, кого он убивал до этого. Когда они снились ему, это всегда была бесформенная, кровавая масса обнаженных костей и плоти. Никогда не лицо. Никогда не личность. Почему его так волновала эта?

Что-то странное билось в его груди, пока он смотрел на ее лицо, наполовину скрытое волосами. Возможно, это была надежда. Прошло так много времени с тех пор, как он чувствовал ее так остро, что она ощущалась почти как страх.

Но в основном это была потребность. Он хотел, чтобы она проснулась. Хотел, чтобы она приоткрыла губы и заговорила, чтобы он узнал, поймет ли ее. Чтобы те немногие воспоминания о прародителях, что у него остались, не были напрасными. Чтобы слова, которым они его научили, оказались не ложью или ошибкой, а чем-то значимым.

Его губы дрогнули от жгучего желания сдуть волосы с ее глаз. Но это лишь привлекло его внимание к ее губам, заставив задуматься, как бы они выглядели, если бы она сама вытянула их, чтобы сдуть пряди с лица.

Уллиэль, спаси меня. Что я наделал? Вместо того чтобы исцелиться, к моменту прибытия эвакуационной команды его разум будет разрушен еще сильнее.

И всё же, решив, что по меньшей мере он должен осмотреть ее на предмет травм, чтобы она не истекла кровью на его единственной койке, он глубоко вдохнул, а затем убрал волосы с лица человека.

Жар затопил его. Он склонил голову набок, рассматривая ее. Как будто это могло облегчить сокрушительное напряжение в груди, когда он смотрел на ее лицо. Не помогло. Но он поймал себя на том, что наклоняется ближе, желая, чтобы эта боль терзала его еще сильнее.

К великому и абсолютному ужасу Айрика, он счел ее прекрасной. Каждая мысль после этого осознания зарождалась в иррациональной части его разума, где царили любопытство и изумление.

В ней не было ничего конкретного, что бы ему понравилось. На самом деле, каждая ее черта, если рассматривать ее отдельно, была неправильной — слишком утонченной, слишком яркой, слишком мягкой. Но в целом все эти части складывались воедино, от ее носа до закругленной линии челюсти и слегка приоткрытых губ. Словно она была соткана из сюрреалистичного сна, где всё было странным, но при этом ошеломляюще красивым.

Наклонившись еще ближе — опасно близко, — он пригладил ее густые волосы, чтобы они не мешали. Кончиком пальца очертил изгиб ее темной брови. Затем провел по черным ресницам, покоящимся на щеках, надеясь пробудить какой-нибудь базовый инстинкт.

Ничего. Ни единого дрожания.

Ее щеки теперь порозовели, а губы были уже не такими синими. В отличие от его собственной кожи, ее кожа имела светлый золотистый оттенок. Контраст его каменно-серой кожи с ее щекой вызвал дрожь вдоль позвоночника. Немного чудесную. Но по большей части пугающую. Смотреть на лицо этого человека было всё равно что впервые наблюдать закат на незнакомой планете — жутковато, но притягательно.

Ему нравилось ее лицо. Чем и кем бы она ни была, он знал, что она — воплощение красоты.

И под запретом, — напомнил он себе. Неприкосновенный. Неплененный. Непокоренный. Если она выживет, она будет принадлежать Вейнари, как и ты.

Глухо зарычав, он огляделся и тут же почувствовал себя глупо. Вейнари здесь не было. Связь не работала. Сейчас ему не нужно было быть моразиром. Он мог быть просто мужчиной — тем, кто хоть раз в жизни может проявить милосердие к другому.

На мешковатом костюме, скрывавшем ее тело, были десятки швов, но он не нашел ни пряжек, ни пуговиц — только металлическую полоску, которая никак не поддавалась. Не желая терять время, он пробормотал извинения, а затем разрезал белую ткань.

— Я починить. Я зашить, — сказал он ей, и сердце екнуло, когда она не ответила.

Как только он раздвинул края костюма, во рту пересохло; он со стыдом осознал очертания ее фигуры. Облегающая оранжевая футболка ничуть не скрывала полные изгибы ее груди. Даже штаны, свободные на лодыжках, плотно облегали ее пухлые бедра и округлый таз.

Боясь, что сорвется под давлением необходимости ничего не чувствовать, Айрик прикусил губу, вонзив клыки до боли. Он стянул с нее костюм, оставив его аккуратно сложенным у нее в ногах.

Ее волосы были заплетены в длинный жгут. Он уложил его рядом с ней, проводя пальцами по каждому переплетению. Как шелк. Если он распустит их, чтобы получше рассмотреть, есть ли у него хоть какая-то надежда заплести их обратно так, чтобы она не догадалась?

Нет, не было. Он заставил себя опустить взгляд ниже, и его внимание привлек серебряный крест, висящий на цепочке у нее на шее.

Его рука метнулась к пистолету.

Нет, уныло подумал он, — это символ суеверия. Единственной причиной, по которой он вообще знал о людях, была та самая провальная миссия. Его отец часто рассказывал о ней. Когда двоих моразиров послали на Уррт собрать добровольцев для генетической каталогизации, их встретили одновременно с благоговением и враждебностью, приняв за падших ангелов и предвестников конца света.

Во время ковки его заставляли слушать последние передачи с той миссии, чтобы продемонстрировать кандидатам, что происходит, когда моразир забывает о своем предназначении оставаться непокоренным и неплененным. Моразиры пытались договориться с людьми, но им не хватило слов. Всё закончилось гибелью двух моразиров, уничтожением целого человеческого поселения и полным удалением присутствия Вейнари из сетей связи Уррта, чтобы люди прекратили поиски.

Но в данный момент этот человек не представлял никакой опасности. Ее нога была травмирована, и он мог бы усмирить ее с тем же усилием, что требуется для зевка.

Чуть ниже на груди лежал прямоугольник, прикрепленный к ленте на шее. Несмотря на все усилия не касаться ее, его палец скользнул по самой пышной части ее груди. Подъем ее грудной клетки при вздохе прижался к его руке, наполняя его жаром, словно ее легкие питали его собственные.

Он крепко сжал карточку, заставляя себя не отрывать взгляд от этой крошечной вещицы, чтобы снова не посмотреть на нее.

Идентификационная бирка — вроде тех, что вешают на боевых зверей. На ней был изображен человек с большими темными глазами и косой из темных волос, перекинутой через плечо. С кривоватой, очаровательной улыбкой. Фотография была слишком маленькой, чтобы передать много деталей, но он не сомневался, что это она.

Под фотографией были слова, которые он мог прочитать, но которые не имели для него смысла. Шоу, Нора. (Shaw Nora)

— Ссс-хоу-но-ра, — тихо произнес он, пробуя слова на вкус.

Глубокий голос в его голове прошептал: «Ш» (Sh) издает особый звук, мой мальчик.

Он тряхнул головой, пытаясь выбить этот голос из мыслей. Он так давно его не слышал. Вне языкового модуля.

Попробуй еще раз.

— Шшшонора, — произнес он снова, чуть громче, надеясь задобрить это воспоминание, чтобы оно замолчало.

Человек издала тихий вздох.

Глубинный инстинкт подсказал ему, что он только что произнес ее имя.

— Шшшонора.

Он подождал, но, кроме легкой дрожи, она никак не отреагировала.

Предметы роскоши, вроде одеял, не входили в стандартное снаряжение, но Айрик нашел одно в шкафчике с припасами, завернул ее и подоткнул края под тело, чтобы сохранить то немногое тепло, что у нее оставалось.

Как только он отстранился, в животе скрутилась глухая боль. Теперь она выглядела так, словно ее завернули в саван для сожжения, подготовив к погребальным обрядам, пока она всё еще дышала.

Ты не должен приносить утешение. Только убивать.

На полях сражений умирающие всегда молили о прикосновении. О помощи. О том, чтобы не оставаться в одиночестве.

Сбитый с толку тем, что вообще что-то чувствует, но уверенный, что она скоро умрет, он придвинулся к ней вплотную и взял ее за руку. В тишине корабля он позволил своим пальцам переплестись с ее — жест, который был ему знаком, но он не мог вспомнить почему.