Дикорожденный (ЛП), стр. 102

— Да.

Он с облегчением выдохнул.

— Видишь? Ты уже справляешься лучше. Плазменный щит вокруг Эд’уна работает?

— Я… не знаю.

— Можешь проверить?

— Я не уверен.

Торрен провел рукой по волосам, а затем улыбнулся потолку, словно разговаривал с ребенком.

— Я бы хотел, чтобы ты попробовал. Сделаешь это для меня?

Интерфейс корабля мигнул, сигнализируя о попытке. Айрик неотрывно смотрел на дверь справа от командного отсека. Больше ничего не оставалось. Только ждать. Ждать. И ждать.

— Плазменный щит функционирует-т-т на девяносто восемь процентов. В портальных вратах обнаружена ошибка-ошибка-ошибка. Конечная точка неизвестна. Не нанесена на карту. Недоступна для навигации. Несанкционирована. Не…

— Достаточно, дрозекар, — Торрен потер глаза.

Интерфейс корабля мигнул ещё раз и издал грустный звук.

— Можешь хотя бы сказать, работает ли механизм щита?

— Да. Пройти могут только корабли-и-и Вейнари.

— Я хочу, чтобы ты предупредил нас — даже если это будут Вейнари. О несанкционированных кораблях…

— УНИЧТОЖИТЬ. — Голос интерфейса взвизгнул так громко, что даже Айрик резко выпрямился.

Оба мужчины посмотрели друг на друга, ошеломленные столь чрезмерным рвением.

— Твой человек прошла через портал, верно? — спросил Торрен.

Сердце Айрика екнуло, когда он представил, что бы произошло, пойди всё по плану все те дни назад. Её корабль, изрезанный в ленты. Он бы никогда её не узнал. Никогда бы не познал, что его прикосновения вообще способны приносить удовольствие. И потом, как выяснил Торрен, его существование всё равно бы скоро оборвалось. Ударный корабль бы сдетонировал.

Он кивнул Торрену, не в силах говорить, так как не был уверен, какие звуки сорвутся с губ.

— Странно. — Взгляд Торрена опустился на пол, когда он погрузился в свои мысли. — Мне почти жаль их — Жнецов. — Когда он снова посмотрел на Айрика, его глаза затуманились. — Почему? Почему я оплакиваю жизни тех, кто хочет покончить с нашими и еще с миллионами других с помощью кудры? Думаешь, это и есть то самое… Безумие Моразира, о котором говорит Элиор? Раз я думаю — надеюсь — что всё это было ошибкой.

Айрик закрыл глаза.

— Ты ещё хуже, чем дрозекар, — усмехнулся Торрен и поднялся. Он натянул свой литой костюм, а затем оружейную перевязь.

Сделав паузу перед тем, как надеть шлем, он сдвинул брови и бросил на Айрика странный взгляд.

— Ты выглядишь немного безумнее, чем обычно. Не вздумай вершить собственное правосудие. Наблюдатель может и не работать, но Ксалликс по-прежнему принадлежит Вейнари, как и мы. Каким бы ты ни считал его наказание, как бы сильно он его ни заслуживал, решать это не тебе. Я не знаю, что именно произошло на Лемидах, но то, что ты там сделал — это был не ты. Здесь не Лемиды. Ксалликс не мятежник, и с ним будет разбираться Оурекс. Не испорти ту крупицу счастья, которую ты здесь нашел, совершив какую-нибудь глупость.

От этого намека тело Айрика напряглось, и он инстинктивно открыл рот, чтобы всё отрицать. Но прежде чем он успел произнести хоть слово, Торрен пересек отсек и спрыгнул с аппарели, избавив его от необходимости снова лгать.

Оставшись в тихой темноте корабля, Айрик сел в кресло, которое занимала Нора. У него потекли слюнки — по ней ли, или по ягодам иилас, запах которых он снова почуял, он не знал. Каждое столкновение со смертью, которое ему когда-либо доводилось пережить, поднялось со дна болота воспоминаний, которые он пытался забыть, и пробило себе путь на передний план его мыслей.

Каждый осекшийся плазменный заряд в его пистолете. Каждая вышедшая из строя деталь снаряжения. Каждая поломка была выжжена на его теле рваными, глубокими шрамами. И задокументирована в его личном деле как «неудачное стечение обстоятельств», возможно, из-за «дикого телосложения и личной ошибки». Костюм, который согнулся не в ту сторону, едва не раздробив ему кости. Чересчур усердная система предотвращения столкновений, которая вильнула прямо в космический мусор, отправив его в катастрофическое падение.

В тишине истина обрела резкость.

Айрик внезапно обнаружил, что оказался в ловушке неизбежного водоворота одиночества, хотя самое важное в его жизни находилось всего в двух раздвижных дверях от него.

Ему нужна была Нора. Воздух не достигал легких, если не приносил её запах. Свету нечего было освещать, если её не было там, где её могли бы найти его глаза.

Никогда не имевший привычки разговаривать с нейронными двигателями и предпочитавший вводить команды вручную, Айрик прочистил горло.

— Дрозекар, это Безумие Моразира?

Не подвергая сомнению обоснованность его беспокойства — как он того и ожидал, — с потолка полился синий свет. Он омыл его с ног до головы, захватив даже клинок, лежавший рядом на скамье. Хотя он ничего не должен был почувствовать, кожу обожгло пронзительной болью, как если бы — по его представлениям — на него ставили клеймо.

— Меч Уллиэля выдан Айрику из рода Джортага. Сканиро-ро-рование. — Свет погас, погрузив его в темноту. — Мора-Моразир. Дикорождённый. Невозможно… Не удается найти тагионный код…

— Это Безумие? — снова спросил он.

— Я-я-я не знаю. Безумия нет. Есть только дикость. Несовместимо. Не отслеживается. Ошибка: невозможно обнаружить безумие, но это неверное слово. Я не вижу безумия — мне нужно другое описание. Попробуйте другое слово.

Айрик издал короткий смешок. Он мог это описать, и он знал точное другое слово для того, от чего казалось, будто его грудная клетка в любой момент разорвется пополам.

Он больше не мог этого отрицать. Это убивало его. Это была любовь. В висках застучало, когда это слово заполнило его мысли, словно прорвало плотину, затапливая его всем, что он так старательно подавлял.

Но разве причиной была только любовь или что-то еще? Любовь ли заставляла его стоять в конце коридора и смотреть на дверь Норы, ожидая, когда она откроет её и заберет еду, которую он ей принес? Стоять до тех пор, пока он сам не проголодался настолько, что пошел на камбуз, только чтобы обнаружить, что кусок в горло не лезет, потому что она ещё не поела.

Любовь ли заставляла его представлять детское личико с темными волосами, бледно-серой кожей и глазами, меняющими цвет от светлого к темному? Или это было безумием — вообще желать ребенка, которого непременно отнимут у него, так же, как когда-то отняли его самого?

Это не могло быть только любовью, потому что в этом таилось и безумие. Возможно, когда-то «любовь» и «безумие» были одним и тем же словом, описывающим одно и то же невыносимое состояние бытия.

И это не могло быть ничем иным, кроме как безумием, которое даже сейчас подпитывало надежду на то, что Нора может стать его. Он вынес целую жизнь боли, а теперь хотел ещё больше — всю её без остатка. Чтобы заполнить то, что от него осталось, её улыбками и мурлыканьем песенок.

Этой ноше не было конца, и он хотел её — всю, целиком. От этого безумия не было исцеления, потому что оно позволяло ему чувствовать любовь, которую, как он думал, он давно забыл. На грани помешательства он мог бы здесь процветать. Вместе с Норой. Перебирая её волосы и слушая, как она хвалит его за то, что он стал мужчиной, которым, как он знал, он не был. Героем. Ангелом. И как бы там ещё она ни хотела его называть.

Только не её мужчиной. Она никогда не сможет назвать тебя своим. Потому что ты никогда не сможешь быть её — ты ведь не принадлежишь даже самому себе.

Нуждаясь в воздухе, он выскочил из кресла и мгновение спустя в каком-то оцепенении вышел наружу, оказавшись под кораблем. Тот парил в нескольких ростах над ним — его гравитационный двигатель было невозможно заглушить. Трава под ним уже увяла, лишенная солнечного света. Оборудование Ксалликса было расставлено рядом с грузовыми ящиками с печатями Вейнари, которые погрузили на них еще в Зармуре.

Его палец дернулся. Ему нужно было разрушить хоть что-то, пока он не разрушил абсолютно всё.