Хранитель подземелья (СИ), стр. 16

За их спинами, чуть поодаль, стояла Оболонская. Мать того парня. Та самая, что в суде обещала мне ад. Она улыбалась. Спокойно, уверенно, как кошка, которая уже наступила лапой на мышиный хвост и теперь наслаждается моментом.

— У вас час, — хмуро произнёс надзиратель, отходя в сторону. — Камеры не работают. Постарайтесь его не прикончить, а то будут проблемы. Его завтра ещё в капсулу класть.

Он развернулся и ушёл. Дверь осталась открытой.

Оболонская сделала шаг вперёд, но не заходя в камеру. Её голос был тихим, почти ласковым:

— Я же обещала, что твои беды только начинаются. Помнишь?

Я молчал. Во рту пересохло, руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони.

— У вас есть час, мальчики, — повторила она, оборачиваясь к своим. — Не торопитесь. Пусть он запомнит эту ночь.

Бросив взгляд на туалет, она сморщила носик, повернулась и, аккуратно пригладив юбку, уселась на тюремный стул. Приготовилась наблюдать. Четверо в кожаных куртках переглянулись, шагнули в камеру.

Я не успел ответить. Даже не успел подняться с койки.

Кулак одного из вошедших вошёл мне в живот — резко, точно, с оттяжкой. Воздух вышибло из груди, меня скрутило пополам, и я рухнул на пол, хватая ртом пустоту. Лёгкие горели, будто в них залили кипяток, а перед глазами поплыли чёрные пятна.

— Это за Андрея, — произнёс он спокойно, разминая кисть. — За то, что ты сделал с ним, урод.

Второй удар пришёлся в спину, прямо в почку. Боль взорвалась где-то глубоко внутри, отдавая в поясницу, в живот, в пах. Я попытался свернуться клубком, защититься, но меня схватили за волосы и рванули вверх, заставляя встать на колени. Кожа на голове горела, я чувствовал, как волосы вырываются с корнем, но даже не мог закричать — воздуха всё ещё не было.

— Смотри на меня, — сказал тот, кто держал. Я узнал его. Он стоял тогда в полукруге, ухмылялся, когда девушка пыталась вырваться. — Смотри, герой. Ты же хотел спасать? Давай, спасай себя.

Он ударил меня по лицу — открытой ладонью, как бьют нашкодившего щенка. Голова мотнулась в сторону, из разбитой губы брызнула кровь, смешиваясь со слюной. Я попытался поднять руки, чтобы защититься, но кто-то сзади схватил их и заломил за спину. Сустав хрустнул, прострелив предплечье острой иглой.

— Держите его крепче, — голос звучал откуда-то сверху. — Не надо, чтобы он дёргался.

Он ударил меня в солнечное сплетение. И ещё. И снова. Удар за ударом в одно и то же место. Меня выгнуло дугой, из горла вырвался хрип, похожий на собачий скулеж. Слюна смешалась с кровью и потекла по подбородку. Я дернулся, пытаясь вырваться, но меня держали крепко, мёртвой хваткой.

— Получай, урод. Получай. — приговаривал третий, раз за разом ударяя меня в живот. Я не запомнил его лица тогда, в переходе. Слишком много было лиц. Но сейчас я запомню его навсегда. Шрам над губой, белоснежные зубы, запах перегара смешанного с дорогим одеколоном, который бил в нос с каждым его выдохом.

Кто-то плюнул мне в лицо. Густая слюна попала на щеку, потекла по подбородку. Я дернулся, и меня снова ударили. Теперь по ребрам. Слева. Кость хрустнула — я услышал этот звук, прежде чем почувствовал боль. А потом пришла и боль. Такая, острая и резкая, что мир погас на секунду. Я очнулся на полу. Кто-то держал меня за горло, прижимая лицом к холодному пластику.

— Не вырубайся, — голос звучал откуда-то издалека, будто из-под воды. — Нам сказали час. Ты должен чувствовать каждую секунду этого часа. Понял?

Меня перевернули на спину. Я видел потолок. Серый, как все здесь. И четыре лица, склонившиеся надо мной.

— Знаешь, что самое смешное? — спросил один из них.

Я уже не понимал, кто именно — перед глазами стояла мутная пелена, в ушах звенело. Сознание «плыло». Слова воспринимались с трудом.

— Ты ведь даже не понял, что произошло. Ты реально думал, что нас кто-то накажет? Нас? — он рассмеялся. Смех подхватили остальные. — Да нас даже в полицию не повезли. Посадили в машину, отвезли в отдел, напоили чаем и отпустили через час. А ты…

Он взял меня за подбородок, сжал пальцами, заставляя смотреть на него. Я чувствовал запах его кожи, его одеколона, его дыхания.

— А ты тут у нас герой. Будешь сидеть сорок лет. Сорок лет, герой. Думаешь, это конец? Это только начало. Мы теперь знаем, где ты сидишь. Мама Андрея выяснила. И она обещала, что эти сорок лет ты проведёшь просто незабываемо. Если конечно здоровья у тебя хватит…

Он отпустил моё лицо и, не глядя, ударил ногой в живот. Я скрутился, обхватив себя руками. Меня били ногами со всех сторон. По спине, по рукам, по ногам, по голове. Удары сыпались отовсюду, я не мог понять, кто бьёт, не мог защититься. Моё тело дёргалось, как тряпичная кукла, каждый удар отдавался в позвоночнике, в черепе, в каждом сантиметре кожи. Я слышал, как хрустят мои пальцы, когда кто-то наступил на руку. Я слышал, как лопается губа, как трещит ребро, которое уже было сломано. Я пытался кричать, но из горла вырывался только хрип.

Били долго. Били умеючи.

Наконец удары прекратились.

— Встань, — сказали мне.

Кто-то дёрнув за волосы, поднял меня на ноги. Я не мог стоять. Тело не слушалось. Ноги подкашивались. Что бы я не падал, меня держали сразу двое, прижимая к спиной стене.

— На колени, — глухо приказала Оболонская.

Не в силах больше сопротивляться, я опустился на колени. Особого труда мне это не стоило — нужно было лишь перестать пытаться устоять на ногах.

Очередной удар по почкам. Я согнулся, и меня тут же выпрямили, прижав спиной к стене.

— Не надо, — прошептал я. Губы не слушались, слова выходили с кровью. — Пожалуйста…

— Проси прощения, — приказала женщина, глядя на меня с мерзкой ухмылкой. — Проси прощения и пригласи нас в гости ещё раз. Скажем… Через неделю. У тебя же один раз в неделю выход из капсулы, верно? Поверь, я не пропущу ни одни из них. — Она звонко рассмеялась.

— Простите… — пробормотал я, с трудом разлепляя губы. Во рту, наполненном кровью, что-то бултыхалось. Кажется, это были мои зубы… вернее их осколки.

— Что? — первый приставил ладонь к уху, изображая, что не слышит. — Что ты сказал? Громче, герой. Мы не слышим.

— Простите меня, пожалуйста, — повторил я. Голос был чужим — тонким, жалким. Я ненавидел этот голос. Я ненавидел себя за то, что говорю это им. — Приходите ко мне ещё…

— О, он говорит «пожалуйста», — второй расхохотался. — Слышите, он просит! Зовёт нас в гости!

Меня опять ударили в лицо. Я отлетел, ударившись головой об стену. В ушах зазвенело ещё сильнее, перед глазами поплыли круги. Кажется, теперь я окончательно я отключался. Наконец-то…

— Не падай. Мы же сказали — не падай. — кричал кто-то.

Они били еще долго. Я потерял счет времени, потерял ощущение своего тела. Была только боль. Она стала всем миром — без начала, без конца. Иногда я проваливался в темноту, но меня вытаскивали оттуда суя под нос нашатырь.

— Не отключайся, — говорили мне. — Ты должен чувствовать. Каждую секунду. Запомни этот день, герой. Запомни, как тебя учили уважать старших.

Когда все кончилось, я лежал на полу, свернувшись в комок, и дрожал. Меня трясло мелкой дрожью, оставшиеся целыми зубы стучали, по лицу текла кровь, смешанная со слезами. Я плакал от боли и бессилия.

В дверь настойчиво постучали, намекая что время подходит к концу.

— Нам пора. На сегодня хватит с него, — голос Оболонской звучал устало, но довольно. — Завтра его в капсулу. Пусть отдохнет перед дорогой.

Один из них, тот, что со шрамом, наклонился надо мной, взял за волосы, запрокинул голову.

— Это только первый раз, герой, — прошептал он. — Мы теперь будем приходить часто. Каждую неделю. Все сорок лет. Спи спокойно.

Он отпустил голову, и она упала на пол, ударившись затылком. Я слышал их шаги, слышал, как они выходят, как кто-то смеётся в коридоре, как дверь закрывается с тихим шипением.

Я лежал в темноте и пытался дышать. Рёбра кололи изнутри, каждое движение отдавалось болью. Я не мог пошевелить пальцами на левой руке — они распухли и посинели. Глаз не открывался. Губы запеклись кровью. Я чувствовал вкус своей крови на языке. Солёный. Тёплый.