АльтерНатива (СИ), стр. 18

И я даже был морально готов попробовать ответить на вопросы Зинаиды Павловны, но она меня первого августа ни о чем спрашивать не стала, а попросила остаться после занятий:

— Федор Андреевич, я бы хотела с вами отдельно поговорить, чтобы понять, насколько у вас языки запущены и подумать, как вас можно побыстрее до уровня третьего класса подтянуть. Я думаю, я уверена, что у вас это больших трудностей не вызовет, но чтобы вы догнали одноклассников быстро, мне нужно понимать, где у вас в изучении языков пробелы…

Где-где, да везде, я ни немецкий, ни французский вообще никогда не учил (ну, если не считать двух последних недель перед училищем), но вот в том, что я одноклассников быстро догоню, уже не сомневался: было достаточно послушать, как они язык выучить успели, чтобы понять: догнать их получится даже особых стараний не прилагая. А если мне Зинаида Павловна всерьез помочь хочет…

А вот то, что она меня по имени-отчеству назвала, поначалу сильно удивило, но уже к концу дня я понял, что училка меня из общей массы так не выделяла: в училище все преподаватели обращались к ученикам по имени-отчеству, и только если им требовалось какой-то втык сделать, по фамилии. Но это демонстративная вежливость не означала, что учителя учеников своих считают хотя бы примерно равными себе: за день, то есть за шесть уроков, взыскания получило семь человек, причем некоторые были наложены я вообще не понял за что. И я сам чуть восьмым в этом списке не стал, однако учитель (словесности, Павел Петрович), внимательно на меня посмотрев, вдруг «вспомнил»:

— А… вы же, Тепляков, у нас первый день всего… — и взыскание на меня не наложил.

После пятого урока мы отправились в столовую обедать: да, учеников еще и обедами тут кормили. Первый и второй класс обедали после четвертого, третий и четвертый — после пятого, а пятый и шестой классы получали пищевое подкрепление после шестого урока, так что мы серой толпой, но стройными рядами и под руководством учителя прошествовали в местную столовую. Серой — потому что форма была серого цвета, точно такой же — по цвету — какой была форма в СССР: у нас на даче видел школьный костюм моего деда. Почти неношеный: дед рассказывал, что когда он в десятом учился, на уроке химии он успешно вылил на себя стакан с щелочью, и прежний костюм стал для носки непригодным. Но тогда школьная форма копейки стоила, так что ему просто новую купили, а после того, как дед школу окончил, форму «сослали на дачу» — где она и деда пережила, и больше полусотни сезонов работы в этой форме на огороде. Качественную форму делали, на пиджаке даже подкладка из какого-то искусственного шелка не посеклась… Ну а здесь форма тоже была качественной, только ткань была другая: не похожая на сукно, а диагональ. И гимнастерка тоже была диагоналевой, только не из шерсти, как брюки и пиджак, а из хлопка. И да, пиджак тут именовался «тужуркой», а еще в комплект одежды должен был входить мундир (черный, парадный), но как раз в Первом реальном училище мундир из списка «обязательной одежды» был исключен. А я еще до начала учебы узнал, почему в этом училище форма отличалась цветом от синей, гимназической: оказывается, цвет формы поменяли в пятом году после того, как в одном из училищ собрались «революционеры», среди которых больше половины как раз гимназистами были — и в казенные училища теперь гимназистов просто не пускали. А чтобы было проще отличать козлищ от агнцев, поменяли цвет формы: покрой-то был совершенно одинаковым, «уставным». А в частных училищах форму вообще черной сделали, но по слухам в Первом казенном директор тогда был головастый и сообразил, что недорогая черная диагональ очень быстро вылиняет и одежда сама по себе в серую превратится…

Еще, как я выяснил, учащиеся-«реалисты» от гимназистов отличались тем, что им дозволялось хотя бы дома (и на улице возле дома) использовать «цивильную» одежду, а гимназисты даже дома должны были в школьной форме ходить: инспектора могли «зайти в гости» и если обнаруживал «неуставную форму одежды», за такое и отчислить из гимназии могли. Собственно, по этой причине в реальном училище больше половины учащихся были из весьма обеспеченных и дворянских семей…

В моем классе народ подобрался… разношерстный: был один парень вообще из баронов, дворян два десятка подобралось, остальные почти все — дети инженеров разных или врачей. «Из мастеровых» кроме меня только один парень нашелся, у него отец был мастером на Трехгорке, а вот детей купеческих в классе не было. Что же до возраста… понятно, что я в третьем классе был самым младшим, остальные были от двенадцати и до четырнадцати лет, а самому старшему в сентябре должно было уже пятнадцать стукнуть — но на возраст тут внимания мало кто обращал. Точнее, на меня-то все внимание обратили, десятилетними в училище даже не все первоклассники были — но я в классе выделился лишь тем, что сразу в третий класс поступил. А в остальном… по крайней мере за обедом меня одноклассники наоборот «окружили заботой» — то есть начали мне рассказывать, за что я могу на ровном месте кучу взысканий получить и как их избежать. И рассказывать они стали, когда я попытался верхнюю пуговицу на гимнастерке за обедом расстегнуть: оказывается, тут за одну пуговицу можно и в карцер загреметь. Правда, карцер тут был так себе: провинившихся просто запирали в классе после уроков и до шести вечера… но да, если учесть, что из класса не выпускали, даже в туалет не выпускали, то наказание было, на мой взгляд, даже излишне жестоким.

Шестой урок был по расписанию как раз «законом божьим», и мне он, откровенно говоря, понравился не очень — но меня одноклассники предупредили, что на нем половина взысканий в училище зарабатывается, так что я — по совету новых друзей — сделал умильную рожу и с почтением выслушивал, что нам вещал ведущий этот урок батюшка. Впрочем, сам батюшка мне понравился, он даже религиозную нуднятину сумел обернуть в довольно интересную словесную форму. Мне даже показалось, что именно его потомки стали позже социопсихологию преподавать: говорил он вещи вроде как очевидные, но старался их подать как новое «божественное откровение»…

Ну а после того, как уроки закончились, я пришел в класс, где сидела Зинаида Павловна, и она, как мне показалось, при виде меня даже обрадовалась. И перешла к «неформальной» форме общения — впрочем, меня и о таком предупредили, так что я уже не удивился, когда она меня просто по имени назвала:

— Федор, я вас пригласила, чтобы вместе с вами обсудить, что нам делать дальше с иностранными языками. Вы же сказали, что ни немецкого, ни французского вовсе не знаете, а у нас… я вам прямо скажу: если вы не сдадите зимой экзамен — а принимать его я стану со всей строгостью, то вас в лучшем случае переведут уже во второй класс, а то и в первый. Но мне кажется, что вы своих одноклассников не просто догоните к Рождеству, но и перегоните.

— А можно спросить, почему вы думаете, что я легко всех догоню?

— Вы уже четвертый человек, кто у меня это спросил, — рассмеялась молодая женщина. — А первым это у меня спросил наш директор, когда уже выписал вам ученический билет. Ведь вам книжку-то, когда вас ко мне привели знания ваши оценить, не по ошибке эту подсунула: мне было просто интересно увидеть, как кандидат отнесется в тому, что он абсолютно незнакомый язык на бумаге увидит. А то, что у вас испанский, как мне кажется, на уровне родного, я не ожидала конечно — но вот то, что вы даже тени удивления не показали, мне понравилось.

— У меня испанский далеко не на уровне родного. Один… знакомый испанец сказал, что произношение у меня как у каталанца из бедной деревни, который только полгода как начал кастельяно учить. Но я и сам это знаю, если очень напрягусь, могу и на кастельяно практически без акцента разговаривать.

— То есть вы даже в диалектах испанского разбираетесь. Вы в Испании долго жили?

— Не жил я там, тут язык выучил, самоучкой. То есть мне кое-кто помогал… были у меня знакомые оттуда… знаете, среди испанцев, кто у нас тут в Москве живет, охотников чуть ли не больше, чем их самих, а у нас… я-то работал в лучшей оружейной мастерской Москвы! То есть учеником я там был…