Лаки (ЛП), стр. 42

Она пошла к лифту, где ждали Рейес и Джон.

В лифте с ними ехала пара. Они молчали, пока не доехали до пятого этажа.

— Ладно, — сказал Джон. — Давайте пройдёмся по плану ещё раз.

— Может, Рейес стоит постучать. Она могла бы сказать что-то вроде «Время вашей бесплатной вечерней уборки», а потом…

— Глории это понравится. Скажи ей, что у тебя шоколад.

Они прошли по коридору, пока Рейес стучала.

— Кто там? — раздался голос Глории.

— Горничная, — сказала Рейес. — Шоколадная вечерняя услуга.

— Что это ещё за чёрт? — прорычала Глория.

— Вам полагается специальная вечерняя услуга… с шоколадом.

— Просто оставьте шоколад за дверью.

— Есть разные варианты на выбор. Шоколадные мятные конфеты, шоколадная клубника, апельсиновые цукаты в шоколаде…

— Уходите.

Тишина.

— Чёрт, — тихо пробормотала Рейес.

Лаки шагнула вперёд и теперь сама постучала в дверь.

— Глория? Ты знаешь, кто это. У тебя есть кое-что моё. Но и у меня есть кое-что твоё — запись, где ты признаёшься во всех этих фальшивых ремонтах и обмане пенсионеров. У меня есть свидетели в лагере, которые очень расстроены. И у меня полиция на быстром наборе.

Всё ещё ничего.

Джон шагнул вперёд. Постучал в дверь.

— Глория. Это Джон Армстронг. Открой чёртову дверь.

Мгновение спустя дверь распахнулась. Волосы Глории торчали во все стороны, глаза были дикими.

— Господи Иисусе, вы можете все заткнуться? — Она посмотрела по коридору, потом отступила в сторону. — Заходите. Быстро.

Когда все оказались внутри, Глория заперла дверь на два замка.

— Кто, чёрт возьми, вы такая? — спросила Глория у Рейес.

— Подруга, — сказала Рейес.

— Я встречала таких «подруг», — ответила Глория, кивнув в сторону Лаки. — И это по-настоящему испорченные люди.

— Даже не поздороваешься, Глория? — сказал Джон. — Прошло тридцать лет, а тебе даже не интересно, как у меня дела?

Глория просто уставилась на него.

— Ты правда думаешь, мне сейчас есть до этого дело? Я знаю, зачем вы здесь, а билета уже нет.

Лаки оглядывала комнату — разбросанную одежду, пустые коробки навынос. На комоде стояла открытая бутылка «Блю Мун».

— Что значит — нет? — спросил Джон.

Глория села на кровать и закрыла лицо руками. Потом подняла взгляд.

— Слушайте, мне жаль. Она напилась в стельку каким-то стопроцентным самогоном, что я ей дала, начала болтать про выигрыш в лотерею, и после того как она вырубилась, я заглянула в её кошелёк. Проверила билет, увидела, что он выигрышный, и просто — немного слетела с катушек. Но когда я уехала из лагеря, далеко не уехала. Какая-то сумасшедшая тётка со своим телохранителем согнала меня с дороги. Спросили, что я знаю про Лаки. Я сказала: кто такая, к чёрту, Лаки?

— Это её настоящее имя, — сказал Джон. — Лучиана, если точно.

— Ну, теперь я это знаю. Они меня немного потрепали, пока я не сказала, что не знаю никого по имени Лаки, но недавно встретила молодую женщину по имени Сара, подходящую под их описание. А потом заставили меня идти к реке. — Голос Глории теперь дрожал. — Они собирались меня застрелить и столкнуть в воду, я слышала, как они об этом говорили. Так что, по глупости, я сказала им, что у меня есть выигрышный лотерейный билет, стоящий кучу денег, и им не следует меня убивать. Здоровяк весь оживился. Забрали билет и уехали. Вот и всё. Я приехала сюда. Слишком боялась возвращаться в лагерь. С тех пор прячусь тут. — Теперь она посмотрела на Лаки. — Слушай, мне жаль.

Лаки покачала головой.

— Неважно, — сказала она. Всё было кончено. Она не сможет вернуть билет у Присциллы. Если она хоть приблизится к Присцилле, та её просто убьёт. Шансы всегда были против Лаки, но теперь стали неодолимыми.

— Пойду прогуляюсь, — сказала Лаки.

Рейес шагнула вперёд.

— Вот, — сказала она, протягивая ключи от машины. — Посиди в машине. Опять дождь.

— Хорошо. Я вернусь. — Эта ложь ощущалась хуже всех остальных, что она когда-либо говорила.

Лаки прошла через вестибюль. Выйдя наружу, она минуту постояла под навесом парковки, глядя на дождь. Она заставила себя сосредоточиться на крошечном мерцании надежды, что ещё оставалось, чтобы заставить себя двигаться вперёд. Да, сдаться властям означало бы тюрьму, но она также могла рассказать полиции всё. Могла рассказать им про лотерейный билет, украденный сначала Глорией, а потом Присциллой. Могла посмотреть, захотят ли они это расследовать. Если бы она смогла доказать, что билет, а следовательно, и деньги действительно принадлежат ей, если бы смогла заставить кого-то посмотреть записи с заправки в Айдахо, где она купила билет, возможно, деньги могли бы храниться в доверительном управлении до её выхода из тюрьмы.

Лаки шагнула вперёд, под дождь. Она сделала несколько шагов — и увидела впереди себя в темноте женщину. Волосы женщины были мокрыми, а лицо — в разводах грязи. Она сидела на насквозь промокшем одеяле. Она держала над головой кусок картона. Слова на табличке перед ней начинали расплываться, но Лаки всё ещё могла их прочитать: «БЕЗ ДЕНЕГ, ГОЛОДНАЯ И ГРУСТНАЯ. ГОРЯЧИЙ КОФЕ ПОРАДУЕТ МОЙ ДЕНЬ».

Лаки полезла в карман. У неё всё ещё были купюры с обманутой ею кассирши из продуктового. Она протянула их женщине.

— Спасибо, — сказала женщина. — Благослови вас Бог.

— Слушайте, тут поблизости есть полицейский участок? — спросила Лаки.

— Конечно, — сказала женщина. — Примерно восемь кварталов в ту сторону.

Когда Лаки пошла прочь, рядом остановилась машина. Услышав, как опускается стекло, она сказала:

— Пожалуйста, Рейес, всё кончено. Забудь, что этого никогда не было. Я сдаюсь властям.

Но когда она подняла взгляд, это оказался вовсе не белый внедорожник.

— Здравствуйте, — сказала женщина на водительском месте. — Я не Рейес. — У женщины были рыжие волосы с проседью, собранные в низкий пучок. Зелёные глаза. Знакомые глаза. Это была та самая женщина, которую Лаки видела по телевизору ещё в Вегасе, в разгар аферы с Джереми Гибсоном. Окружной прокурор Манхэттена. И её глаза — точно такие же глаза Лаки видела каждый день в зеркале. Все волоски у неё на руках встали дыбом.

— Меня зовут Валери Манн. Мне интересно, не согласитесь ли вы уделить мне несколько минут разговора.

Вот оно. Её арестовывают.

— Всё нормально, — сказала Лаки. — Не нужно надевать наручники. Я пойду тихо.

— Нет. — Валери покачала головой. — Дело не в этом. Я хочу с тобой поговорить, потому что… кажется, я могу быть твоей матерью.

Октябрь 2008 года

ОНЕОНТА, НЬЮ-ЙОРК

— Мне было шестнадцать, — начала Валери. — Я влюбилась. Думала, умру без него. Теперь даже не знаю, где он. Теперь он вообще не важен. Но я думала о тебе каждый божий день. После того как оставила тебя на ступенях церкви, думая, что так лучше, что без меня у тебя будет лучшая жизнь, я вернулась искать тебя. Но тебя уже не было.

Молодая женщина обхватила руками чашку кофе перед собой, но та, похоже, остыла. Она закрыла глаза. Склонила голову. Плечи её тряслись какое-то время, и Валери узнала это; именно так плакала и она — тихо, быстро. Всё прошло, и молодая женщина подняла взгляд. Её дочь. Эти глаза.

— Как тебя зовут? — спросила Валери.

— Лучиана, — сказала она. — Но люди зовут меня Лаки.

Валери хотела назвать ей имя, которое дала ей той ночью, но это казалось слишком рано.

— Я всегда считала твои дни рождения, — сказала она вместо этого. — Двадцать шесть на данный момент, верно? Мне кажется, я вижу тебя повсюду, постоянно ловлю себя на том, что ищу тебя в лицах незнакомцев.