Высота памяти (СИ), стр. 53

— Барсуков существует, — сказал Веселов. — Вы назвали его по документам точно. Он подтвердил вашу учёбу. Этого достаточно, чтобы не приписывать вам чужую биографию, и недостаточно, чтобы вложить ему в рот все ваши решения.

— Я и не вкладываю ему решения.

— Сегодня не вкладываете.

Он убрал ответ. Никакой ловушки в нём не было: старый путь просто закрыли до конца, аккуратно, подписью с той стороны.

— Я не обязан уметь объяснить себя вам целиком, — сказал я.

— Не обязаны. И я не обязан сочинять обвинение вместо объяснения. Поэтому в моём рапорте нет ни слова о виновности.

— А что в рапорте есть?

— Даты. Решения. Ошибки. Кто подтвердил. Что осталось необъяснённым. Отдельно — что от полётов вас отстранять не следует.

Гришин отлепился от стены.

— Вот это отдельно и покажите.

— Покажу вам сейчас.

Веселов нашёл страницу, повернул папку и провёл ногтем под двумя строками. Гришин прочёл молча. Потом ещё раз, уже медленнее.

— Завтра он ведёт группу, — сказал он.

— Пусть ведёт группу.

— Послезавтра тоже, если задача будет.

— Я не распоряжаюсь вашими вылетами.

— Зато можете сделать так, что начнут распоряжаться другие.

Веселов вернул папку к себе.

— Могу. Поэтому написал, что изъятие младшего лейтенанта Соколова из боевой работы не вызывается имеющимися материалами и нанесёт части прямой ущерб. Я свою ответственность тоже обозначил, товарищ капитан.

Гришин хотел ответить, но не нашёл, на что нападать. Под ногтем Веселова стояло не «невиновен», а «не вызывается имеющимися материалами». Ниже оставалось место для следующей записи.

Я на его месте сделал бы так же.

От этой мысли защиты не прибавилось.

Веселов подровнял листы о край стола, вложил их в папку и завязал тесёмки. Коптилка чадила; на стекле выступила чёрная кайма. Снаружи мотор взял со второй попытки и остался работать ровно.

— На сегодня всё, товарищ Соколов.

Я встал. Табурет качнулся обратно и застыл на своей щепке.

Гришин первым снял вертушку. Я уже взялся за дверь, когда Веселов окликнул:

— Чтобы вы понимали порядок дальнейшего.

Он придержал закрытую папку двумя пальцами.

— Основной рапорт я направил по инстанции восьмого числа. Сегодняшний разговор и декабрьскую ведомость приложу дополнением. Дальше вопросы вам будут задавать не здесь.

Восьмого.

Он приехал сегодня, двенадцатого.

Глава 28

«Стабилизация»

Неделю после разговора с Веселовым ничего не происходило.

То есть происходило всё обычное: вылеты, заправка, две машины в ремонте, одна ночная тревога, на которую мы не успели подняться до отбоя. Не было только вызова. Я ждал его каждый раз, когда к штабу подходила полуторка, и всякий раз из кузова выгружали патроны, хлеб или мешки с почтой.

Девятнадцатого пришёл приказ на перебазирование. Про меня в нём не было ни слова.

Полк уходил вперёд, на запад, на полевую площадку в районе Новопетровского. Село освободили три дня назад. Сама площадка не значилась ни довоенным аэродромом, ни трофеем особой важности: ровное поле у леса, которое немец успел приспособить под свои самолёты, а при отходе испортил настолько, насколько хватило времени.

Время ему оставили не всё.

Первой села машина управления. Она прошла над полем дважды. На третьем круге из кабины выбросили красную ракету, люди у кромки убрали флажки, и мы пошли по одному.

Проверенный коридор был размечен еловыми ветками. За ними торчали колышки с белой ветошью — туда не рулить: сапёры ещё не закончили. По обе стороны полосы чернели прогары. Склад горючего выгорел до железных обручей, у барака осталась печная труба, две земляные стенки капониров были разворочены взрывом. Снег поверх воронок успел схватиться тонкой коркой.

Мой Як подбросило на мёрзлой колее. Я придержал хвост, не тронул тормоза и вырулил только там, где техник у веток показал обеими руками. Следом сел Ерохин; его качнуло сильнее, но машину он удержал и убрал с полосы без подсказки.

У стоянок валялось то, что не стоило увозить: пустые ящики с немецким трафаретом, клочья соломы, консервные банки, битое стекло. От грузовика осталась рама; колёса и всё, что отвинчивалось, сняли до нас. В уцелевшем капонире лежали сложенные стопкой соломенные маты. Плетение было плотное, края прошиты проволокой.

Лунин взял один мат за угол, поднял, осмотрел с обеих сторон и велел нести к нашим капотам. Рядом стояли разборные козлы для двигателя. Он проверил пальцем шплинты, качнул поперечину и приставил к ним часового из мотористов, хотя охранять на поле было ещё не от кого, кроме своих хозяйственных рук.

— Эти в опись, — сказал он. — И маты тоже. Чужое кончилось, трофейное началось.

В капонире на гвозде висел лист. Копоть прошла по нему снизу вверх и остановилась посередине. Таблица была расчерчена под линейку; в первом столбце — фамилии, дальше часы и несколько сокращений, которых я не знал. График дежурств, работ или запусков — по месту не определить.

Я снял лист. Бумага промёрзла, на сгибе сразу лопнула. На обороте проступали продавленные строки: кто-то писал с нажимом, торопясь успеть в узкие клетки.

У нас такие клетки тоже любили. Пустая строка беспокоила любого начальника сильнее неверной, потому что неверную можно было подписать и отправить дальше, а пустая прямо показывала: работа ещё не сделана.

Я вернул немецкий лист на гвоздь. Читать из него победу было нечего. Люди вели график, грели машины, потом получили приказ и ушли. Что успели, сожгли; что не успели, досталось Лунину.

В июле мы уходили так же. Тогда пожилой моторист долго держал спичку у бензиновой лужицы и всё ждал другого приказа. Другого не пришло.

Теперь запах горелого топлива стоял на чужом поле.

К вечеру БАО отвёл нам жильё. Немецкая землянка у леса уцелела наполовину: один накат сдвинуло, трубу печки смяло, вход занесло землёй. Старшина распределил работу ещё до посадки последней машины. Одни вскрывали вход, другие таскали от барака целые доски, третьи ставили печную трубу из двух обрезков. К темноте крыша держала снег, печка дымила только внутрь и на нарах можно было лечь, если не выпрямлять ноги одновременно всем.

Никакого чуда. Просто сапёры показали, где не копать, БАО привёз инструмент, старшина не стал ждать второго приказа, а люди уже знали, что сначала закрывают крышу и трубу, потом делят нары.

Моего участия не понадобилось.

Ерохин закреплял нижнюю доску. Немецкий гвоздь вошёл криво, вылез остриём наружу. Ерохин выдернул его клещами, распрямил на обухе и забил с другой стороны.

— Надолго здесь? — спросил он.

— Не знаю.

Он оглянулся на капониры, соломенные маты и печную трубу без верха.

— Эти тоже, наверно, не знали.

— Наверно.

Ерохин проверил доску коленом. Она держала. Он взял следующий гвоздь и больше ни о чём не спрашивал.

Через полчаса старшина выгнал нас из землянки: печь надо было прокалить без людей, пока не перестанет чадить. Мы вышли к стоянкам. В темноте поле опять стало пустым, будто полк ещё не прилетел. Только под чехлами потрескивал остывающий металл да у капонира переговаривались часовой и моторист.

Ерохин нашёл свой Як по белой тряпице на стойке. Днём после посадки он не стал рассказывать, как удержал машину на колее. Теперь тоже прошёл мимо хвоста, присел возле колеса и провёл рукавицей над землёй, не касаясь снега.

— Завтра здесь продавит, — сказал он. — Если потеплеет.

Под коркой оставалась рыхлая земля. Я видел её и при рулении, но думал о колышках сапёров и не отметил.

— Скажи технику. И следующему звену перед посадкой.

Ерохин поднялся, однако к технику пошёл не сразу.

— Вы сами не скажете?

— Ты нашёл.

Он постоял, словно проверяя, не шутка ли это и не отберут ли сказанное у него по дороге. Потом направился к капониру. Через минуту там уже спорили, хватит ли досок под колёса и с какой стоянки начинать. Моего голоса в споре не было.