Высота памяти (СИ), стр. 42

В одной позднелетней разведсводке против жёлтой отметины стояло предположительное имя — хауптман Курт Ланге; сводка не делала неизвестного немца знакомым, а давала лишь слово для поля в таблице.

Дёмин поискал чистую страницу в распухшей книге, не нашёл и поэтому перевернул лист боевого задания.

— Что писать?

— Жёлтая отметина — вероятно та же. Приёмы группы совпали. Лётчик не установлен.

Перо царапнуло бумагу.

— И Ланге?

За стеной пробовали мотор. Каждый хлопок терялся в облаках и возвращался глухим эхом.

— Ланге — вероятно. Под Москвой — точно.

Глава 22

«Ланге возвращается»

К двадцать седьмому ноября мой Як снова стоял на колёсах. На левой плоскости темнела свежая заплата, борт под кабиной был заклёпан неровной полосой, зато тяги ходили свободно и мотор отвечал на газ без провала. Лунин разрешил лететь, но под словом «разрешил» поставил в формуляре жирную черту: после первого вылета — повторный осмотр.

Дёминовой машине повезло меньше: она стояла у края поля на деревянных козлах, без винта, с распоротым брюхом. Аркадий ходил мимо неё к чужому Яку, вернувшемуся накануне из ремонта, и каждый раз замедлял шаг — не жалел, а считал, где машина ударилась первой, что повело, почему не вышли колёса. Книга из планшета сохла в землянке лист за листом; на нескольких страницах буквы расползлись синими тенями.

Чужой Як не был подарком. Его передали от другой эскадрильи, и там в строй теперь выходило на одну машину меньше; на фюзеляже под новой краской проступал прежний номер. Дёмин с рассвета подгонял плечевые ремни, проверял ход педалей, искал ногой привычную опору и всякий раз находил её чуть дальше. Один лётчик получил машину, другой временно её лишился, а в полковой ведомости общее число не изменилось. Так выглядело пополнение без нового самолёта.

С утра перепадал слабый мокрый снег, ложился на крылья и тут же темнел водой. Техники сгоняли его рукавицами, ругались на грязь под колёсами; за лесом глухо ворочалась артиллерия — не канонада, а работа без конца, как дальняя молотилка.

Веселов нашёл меня у штаба. Теперь его называли по новому спецзванию, но новое обращение не сделало его ни громче, ни теплее; под мышкой он держал серую папку, в руке — два одинаковых листа.

— Один вам, один младшему лейтенанту Дёмину.

На каждом посередине шла карандашная черта. Слева было написано: «Решение до вылета». Справа: «Наблюдение после».

— Это вместо беседы? — спросил я.

— Беседа остаётся. Разница в том, что теперь ваши слова будут старше результата.

Он подал лист. Бумага была тонкая, угол уже загнулся от сырости.

— Если до вылета написано одно, а после другое?

— Тогда будет видно другое. Не преступление — другое.

— А если решение меняется в воздухе?

— Пишете, что увидели и почему изменили. Не чего опасались потом. Что увидели тогда.

Так Дёмин заставлял нас разбирать бой. Веселов пришёл к тому же с другой стороны: Аркадий искал ошибку, этот — щель. Спорить с формой было нечего.

— Ответ Барсукова вас не убедил?

— Убедил в том, о чём спрашивали Барсукова. — Веселов поправил загнувшийся угол моего листа. — Не больше.

Из штаба вышел Гришин, увидел нас и остановился.

— Соколов, ко мне. Веселов, если закончили — дайте лётчику летать.

— Я как раз для этого.

Он ушёл вдоль стены, обходя лужи. Гришин проводил его взглядом, потом посмотрел на лист у меня в руке.

— Новая наука?

— Старая. До и после не путать.

— Тогда пригодится.

В штабе на карте у переправы стояла красная булавка. Рядом карандашом было выведено: «жёлтый кок, ведущий; группа прежняя — вероятно». Фамилии не было.

— Утром их видели севернее, — сказал Гришин. — Бомбовозы щупают переправу. Пехота и обозы идут без остановки. Поведёшь шесть.

Он назвал три пары. Я с Дёминым — впереди и выше. Вторую вёл старший лейтенант из старого состава; он же принимал группу, если я выходил. Третья — белобрысый и его ведомый, те самые, что в первом ноябрьском бою вернулись с пробитым крылом.

— Машины после шестнадцатого собрали, — продолжил Гришин. — Людей новых не собрали. Поэтому без охоты. Бомбовозы отвернули — задача кончилась.

— Есть.

— И ещё. Имя в сводке вероятное. В воздухе будешь драться не с фамилией.

— С ведущим жёлтой пары.

— Вот с ним и дерись. Если он там.

На земле разложили порядок палочками по мокрому снегу. Передатчик на моей машине проверили; приём у Дёмина то появлялся, то тонул в треске, на остальных Яках радио в расчёт не шло. Я показал два сигнала. Два широких перекладывания с крыла на крыло — второй ведущий принимает группу. Короткий отворот вправо и возврат — нижняя пара выходит из атаки и собирается за второй. Увидел один — передай дальше.

— А если не увидел? — спросил белобрысый.

— Делаешь то, что записано до вылета. За бомбовозом за реку не идёшь. Повреждённого не бросаешь. Старшего не ищешь.

Дёмин стоял рядом, чуть щурясь на палочки. Потом присел и перечеркнул дугу, по которой третья пара должна была возвращаться.

— Здесь над самой переправой сходиться будем. Нас на фоне льда видно.

— Правильно. Сместим к лесу.

Я перенёс палочку. Веселовский лист лежал на ящике. В левую половину вошло четыре строки: задача, порядок пар, преемник, сигнал. В строке о противнике я написал: «Две пары Bf 109F; ведущий одной с жёлтой отметиной. Принадлежность не установлена».

Фамилия осталась на карте.

Переправу нашли по дороге. Она тянулась из леса, забитая повозками, машинами, пушками на тягачах, и у берега собиралась в тугой узел. Река под серым льдом была неширокая. На восточном подъезде сапёры настелили брёвна поверх раскисшей колеи; люди шли рядом по обочине, уступая колёсам.

Снег в воздухе кончился. Осталась низкая рваная облачность с редкими светлыми окнами. Солнца не было видно, но одно такое окно слева слепило ровным молочным пятном.

Бомбовозов шло шесть, две тройки с разрывом. Ниже нас, прямо к переправе. Прикрытие сначала показало только одну пару. Она держалась впереди и справа от бомбовозов, слишком низко для верхнего заслона и слишком заметно для засады.

На ведущем желтел кок.

Я не назвал его. Поднял ладонь, хотя из другой кабины ладони не увидишь, и положил машину в пологий левый крен. Дёмин остался у хвоста. Вторая пара повторила. Третья пошла ниже, к первой тройке бомбовозов.

Жёлтая пара не встретила её. Она отвернула от переправы, будто уступая дорогу, и потянула к тому самому светлому окну в облаках.

Слишком легко.

Я поискал выше. Пусто. Справа — тоже. Снизу блеснули две маленькие тени, но это были бомбовозы на развороте.

Третья пара открыла огонь. Трассы прошли под ведущей машиной, заставили её качнуться. Строй первой тройки растянулся. Один бомбовоз сбросил раньше: чёрные точки отделились, ушли вниз и легли у западного берега, подняв грязь и ледяную крошку.

Жёлтый ведущий развернулся к белобрысому.

Вот теперь приманка стала похожа на угрозу. Он шёл сверху-сбоку, ведомый прикрывал ему хвост. Белобрысый доворачивал к бомбовозу и видел немца поздно.

Я повёл нос ему навстречу. Дёмин удержался справа, не полез через меня. Жёлтая пара дождалась нашего движения — и ушла вверх. Не дралась. Только вытащила нас из места.

Вторая немецкая пара ударила сзади.

Она всё это время держалась выше облачного края. Вышла не на третью пару и не на переправу — на дугу, по которой я возвращался к Дёмину после перехвата. Точно туда, где летом мы с Хромовым сходились после ошибки. Где ведущий тянулся к своему ведомому, а ведомый искал ведущего.

Дёмин увидел первым. Его Як резко вынесло вправо, под моё брюхо. Из крыльев вырвались трассы. Немец дёрнулся, очередь легла мимо, зато его ведомый уже бил.

Левую плоскость толкнуло. Потом борт. Не грохот — три сухих удара рядом, будто Лунин снаружи проверил обшивку костяшками. В кабину потянуло холодным воздухом. На стекле появилась звёздочка, маленькая, белая по краям.