Высота памяти (СИ), стр. 21

Мы не стали догонять основную группу. Шесть наших машин растянулись, на юге была всего одна пара, измотанная погоней у земли, и над всем этим стояли два «фридриха» с преимуществом в высоте. Гришин дал сбор. Ланге довёл бомбовозы до запада и не разменял себя на месть за одного отставшего.

Первый сбитый лежал где-то за рекой, а у меня дрожали руки. Не от радости. Ручка ходила в пальцах мелко, как стрелка прибора на разбитом креплении. Левая плоскость была пробита, в борту за локтем зияла рваная дырка, во рту стоял кислый вкус порохового дыма.

Впереди горел наш аэродром.

Две машины сгорели.

Одну после ремонта выкатили к кромке поля на пробу мотора; там её и накрыло. От второй огонь перекинулся по разлитому горючему, когда рядом разорвало бомбу. Ещё три посекло осколками под деревьями: рассредоточение не спасает от железа, если железом накрыли всю опушку. Одну обещали собрать через несколько дней, про две Лунин ничего не обещал.

Людей не убило. Моториста ударило щепой в плечо, оружейнику рассекло щёку; обоих уже перевязали. Щели у стоянки сделали свою работу. Машины — нет.

Я зарулил к уцелевшему краю полосы. Мотор заглох не сразу, кашлянул дважды. Когда я выбрался из кабины, ноги приняли вес только со второй попытки. Хромов сел рядом, выскочил из машины и первым делом провёл ладонями по своему хвосту, отыскивая пробоины. Не нашёл. Тогда подошёл ко мне и молча показал пальцем на рваный металл за кабиной.

— Видел, — сказал я.

— А я жёлтого видел.

Он хотел добавить что-то про свой проход между нами, но не стал. И правильно. Там нечем было хвастаться: он сделал работу ведомого, и поэтому мы оба стояли на земле.

Лунин был у выгоревшей машины. Обычно его руки находили дело раньше головы: ветошь, ключ, проволоку, хотя бы обломок, который можно отнести в сторону. Сейчас он стоял с пустыми руками. Жар не подпускал близко. Внутри остова время от времени лопалось что-то мелкое, и тогда из чёрных рёбер выскакивал синий огонёк.

— Тимофей Ильич…

Он повернул голову.

— У тебя плоскость шить, борт латать и тяги смотреть. Поставь машину к третьему дереву. Не стой над тем, чего уже нет.

Это было всё, что он мне сказал. Ни про северную переправу, ни про мои доводы. Оттого слова легли тяжелее ругани.

Разбор провели до того, как разошёлся дым.

Дёмин положил планшет на ящик. На скуле у него темнела полоса копоти, рукав был прожжён у локтя. Ведомый сидел рядом на земле и держал кружку обеими руками. Гришин стоял, не снимая шлемофона.

— По бомбовозу, — сказал он.

— Замыкающий, «Хейнкель», — доложил Дёмин. — В первой атаке дал очередь по левому мотору. Увидел дым. Падения не видел: прикрытие отрезало.

— Соколов?

— Принял его уже с дымом. Стрелял по левой мотогондоле и корню крыла. Машина упала западнее реки. Два парашюта. Видели Хромов и нижняя пара.

Гришин коротко повернул голову к лётчикам. Двое подтвердили. Дёмин записал: «He 111 — сбит. Атака Соколова; до неё повреждён Дёминым». Без слова «мой».

Первый личный сбитый уместился в одну строку. Ниже Дёмин вывел потери на земле: две машины сгорели, три повреждены.

Вот и весь счёт.

Гришин дождался, пока карандаш остановится.

— Теперь про решение, — сказал он. — Почему основная группа была над северной?

— По моему предложению.

— По моему приказу, — отрезал он. — Не забирай чужую вину: своей от этого меньше не станет. Я решил. Ты дал мне уверенность, которой в бумагах не было.

Он положил на ящик три вчерашних донесения. Пыль у северной дороги. Моторы. Тишина на юге.

— Здесь было достаточно, чтобы усилить север, — продолжил Гришин. — Недостаточно, чтобы объявить юг пустым. Мы бы с шестёркой южнее всё отбили? Не знаю. Может, и там опоздали бы. Но были бы на месте. А нас не было.

Возразить было нечем.

Дёмин перевернул страницу и показал вчерашнюю черту на полях. Рядом с моей фразой стояло одно слово: «вывод».

— Я написал мягче, чем вы сказали, — проговорил он. — Надо было остановить разговор и спросить ещё раз.

— Тебе приказ не отдавали, — сказал Гришин. — В следующий раз спросишь. И он ответит.

Капитан посмотрел на меня.

— Ответишь?

— Отвечу.

В памяти действительно была стрелка к Смоленску. Только она не знала ни северной переправы, ни седьмого июля, ни девяти «Хейнкелей» под утренней облачностью. Всё мелкое и точное я добавил сам, потому что крупное однажды уже совпало и меня стали слушать.

Память годилась в компасы. Я развернул её как карту.

Большой палец нашёл мозоль на левой ладони. Старая кожа была цела; под ногтями чернел свежий порох. Два времени сошлись в одной руке и оба ничего не могли исправить.

Гришин забрал донесения.

— Машину сдашь Лунину. Потом напишешь объяснение мне. Без Смоленска, которого ты видеть не мог. Только что видел, что решил и почему сказал «будет» вместо «может быть».

— Есть.

Он ушёл к техникам. У него оставались семь машин на ходу, четыре повреждённых и завтрашний вылет; моя ошибка не освобождала его от следующего приказа.

Веселов пришёл под вечер.

Дождался, пока у третьего дерева снимут с моей машины пробитую панель, пока Лунин мелом обведёт дырки на плоскости и отправит меня прочь. Потом появился у капонира с папкой под мышкой и двумя листами внутри.

Первый был чистый.

Второй — дёминский разбор. Я узнал строку про северную дорогу и слово на полях: «вывод».

Веселов положил оба листа рядом на планшет. Угол папки выправил большим пальцем, хотя она лежала у него на коленях.

— Командир эскадрильи уже пишет своё объяснение, — сказал он. — Его решение понятно: два донесения, дорожная обстановка, нехватка сил. Мне непонятно другое. Почему младший лейтенант Соколов говорил о предположении так, будто получил приказ от самого противника.

— Ошибся, товарищ старший политрук.

— Ошиблись, — согласился он. — Поэтому вы сейчас здесь, а не в штабе под охраной. Провидец обычно ценен, пока не ошибается. Вы ошиблись. Это в вашу пользу.

Он подвинул ко мне чистый лист и карандаш.

— Но ошибка не отвечает, откуда прежде бралась точность. Начните со времени, когда посмотрели на карту. Что увидели. Что решили. Что сказали капитану. По порядку.

На трассу у меня были руки и выучка. На бумагу — только слова, каждое из которых Веселов мог положить рядом с предыдущими.

Я написал дату.

Карандаш остановился после последней цифры. Веселов перевернул дёминский лист полями ко мне и прижал пальцем слово «вывод».

— Дальше, товарищ младший лейтенант.

Глава 11

«Новый рубеж»

Копия объяснения Веселову третий день лежала у меня за пазухой, сложенная вчетверо.

Я написал ровно то, что можно было проверить. Вечером шестого июля увидел на карте две переправы. Сказал Гришину, что считаю северную опаснее. Основание — движение немца к Смоленску и моё предположение о ближайшем маршруте. Дёмин записал последнее слово отдельно: «вывод». Командир изменил распределение сил на шесть к двум. Утром налёт пришёл на юг.

Ни одной лжи. И ни слова о том, откуда в голове взялся Смоленск.

На десятое июля бумага всё ещё не вернулась ни с резолюцией, ни с повесткой. Зато вернулась к нам война: теперь уже под тем самым городом, который три дня назад был у меня только крупной стрелкой в памяти. Смоленское сражение начиналось сегодня. Сам город оставался нашим, целиком, но к нему уже стягивалось всё, что успевало отойти, доехать, долететь. Мы отходили третьи сутки, перескакивая с площадки на площадку, и сели на старом колхозном поле у леса.

Я знал общий итог ближайших недель. Знал, что драка растянется надолго и что Смоленск немцы возьмут не сегодня. Этим знание исчерпывалось. У кухни говорили, будто южнее целая армия уже в кольце. Возле штабной полуторки кто-то уверял, что ночью жгли документы. Молодой оружейник слышал про немецкие танки на дороге, названия которой сам не запомнил. Раньше я разделил бы эти слухи на правду и враньё одним внутренним жестом. Теперь слушал и не мог: моя крупная стрелка не знала ни этой армии, ни этой дороги, ни сегодняшнего часа.