Высота памяти (СИ), стр. 19

Я дал планшету пройти по рукам и только тогда предложил:

— Значит, и мы можем встать по-своему. Раз они ходят парой и от солнца — посадить туда, повыше и со стороны солнца, свою пару. Не в общую свалку. Ждать. Придут по этому рисунку — а там уже мы.

Гришин взял планшет, ещё раз прочёл три строки и ткнул пальцем в слово «выше».

— Завтра проверим, — сказал он. — Одну пару в свалку не отдам. Подержу над замыкающими. Если немец сменит приём — тоже запишете. Вот это уже разбор.

На следующий день Гришин исполнил обещание без речей. Четвёрку пустил над переправой на обычной высоте, а нас с Хромовым придержал выше и правее, ближе к солнечной стороне. Внизу блестела вода, по наплавному мосту ползли последние машины; над ними четыре «ишака» ходили широким кругом. Мы держались отдельно, не спускаясь к ним даже тогда, когда в эфире дважды крикнули о точках на западе.

Точки пришли не с запада. Они появились между солнцем и верхним краем козырька — две, одна чуть выше другой. Если бы мы шли внизу со всеми, я увидел бы их уже в пикировании. Теперь они оказались почти на нашей высоте и должны были пройти через нас, чтобы достать замыкающего.

— Хромов, справа. Пара. Держись.

— Вижу.

Немецкий ведущий начал опускать нос. Я довернул ему навстречу, показывая, что его заметили; Хромов остался сзади и выше, на своём месте. До стрельбы было далеко. Немцы не полезли. Ведущий выровнялся, переложил машину в набор, ведомый повторил, и оба ушли на запад, сохранив высоту. Хромов качнул крылом и потянулся следом.

— Не гонись. Низ остаётся без крыши.

Он вернулся на место. Мы ещё двадцать минут ходили над четвёркой, пока её не сменили, и больше никого не встретили.

На земле Гришин сказал: «Сорвали заход». Я ответил, что, может быть, никакого захода не было и немцы просто меняли район. Дёмин записал обе версии, потом зачеркнул их и оставил одну строку: «Пара противника начала снижение; после разворота верхней пары ушла с набором. Причина ухода не установлена».

— Так длиннее, — заметил Гришин.

— Зато завтра не придётся вспоминать, где мы видели, а где решили, — ответил Дёмин.

Красивой победы не вышло: ни выстрела, ни сбитого, даже уверенности, что мы отогнали именно тех, кого ждали. Зато все шесть машин вернулись, и новая тетрадь не присвоила себе лишнего.

Представитель штаба приехал на следующий день под вечер, на запылённой эмке. С ним выбрался связной — худой сержант с брезентовой сумкой через плечо. Пока майор шёл к Гришину, связной заговорил скороговоркой, глотая окончания:

— Пакеты по отделам, запечатанные, в опись. Срочные отдельно. Расписаться здесь.

Веселов ждал его у дальнего капонира. Папку он не отдал: вынул из неё тонкий запечатанный пакет, проверил надпись и поставил подпись в описи. Связной спрятал пакет в сумку, застегнул ремень и больше на меня не взглянул. Всё было сделано буднично, без допроса и угроз; от этого стало хуже — Веселов впервые не пополнил дело, а отправил из него бумагу по своей линии.

Майор приехал не по нашу душу — объезжал полк с проверкой и накачкой: где потери, где матчасть, почему вовремя не донесли обстановку, — но у нас застрял дольше, чем у соседей.

Штабной — немолодой майор с усталым серым лицом и красными от бессонницы глазами — подошёл к нам, когда разбор как раз сворачивался. Постоял с краю, послушал, как последний лётчик докладывает свои четыре фразы. Потом, не спрашивая, взял у Дёмина планшет и стал листать сведённые страницы, задерживаясь на пометах о времени и высоте. Дольше всего простоял над разворотом, где дёминской рукой были сведены три похожих захода, а ниже лежала сегодняшняя осторожная строка: причина ухода противника не установлена.

— Это чьё? — спросил он, не поднимая глаз.

— Общее, товарищ майор, — сказал я. — Эскадрильи. Сводим после каждого вылета.

— Общее, — повторил он. Поднял глаза, посмотрел прямо, в упор. — А тетрадь завёл кто?

Соврать было нельзя: рядом стоял Гришин, стоял поодаль Веселов, стояли лётчики, и все они знали. И я сказал правду — тем самым ровным, коротким тоном, за которым привык укрываться, как за бруствером:

— Я предложил. Командир разрешил. Свёл — младший лейтенант Дёмин.

Майор задержал на мне воспалённые глаза, закрыл планшет и обернулся к писарю:

— Снимите копию с этих разворотов. Разборчиво. Я подожду. Оригинал оставить в эскадрилье. — И уже мне: — Дельная работа, младший лейтенант. Сводить надо по полку. Если повторится в других эскадрильях, пойдёт дальше. Фамилию инициатора в донесении укажем.

Писарь сел прямо на крыло эмки, подложил дощечку и принялся переписывать. Шофёр выкурил одну папиросу, потом вторую. Майор успел пройти стоянку, спросить у Лунина про исправные машины, выслушать Гришина о горючем и вернуться. Только тогда писарь подал ему два листа.

В штаб уехала копия нашего разбора: дёминский почерк, сведённый в строки приём от солнца, предложение держать пару выше. В сумке связного лежал отдельный запечатанный пакет Веселова. Бумаги ехали в одной машине, но разными дорогами, и обе дороги начинались с моей фамилии.

Когда пыль закрыла заднее стекло, я подошёл к писарскому столу и взял чистый лист. Разграфил под следующий разбор: время, место, тип, число, откуда ударили, куда ушли. Внизу оставил место для итога. Прятаться было поздно. Оставалось стать настолько полезным, чтобы снять меня с дела оказалось дороже, чем терпеть рядом.

— Дёмин. Завтра сводишь по этой форме. И заведи отдельную тетрадь на тех, кто ходит от солнца.

Он прочёл заголовки, повернул лист боком и взял карандаш.

— Не хватает двух граф. «Видел сам» и «вывод». Иначе через неделю собственную догадку примем за свидетельство.

Я подвинул ему линейку.

Дёмин провёл две новые черты. Над одной написал: «наблюдение». Над другой: «предположение». Потом достал из планшета чистую тетрадь, раскрыл на первой странице и поставил дату.

— С группы от солнца начнём отдельно, — сказал он. — Но лиц ей пока рисовать не будем.

— Не будем.

Он записал первую строку: три дня, три похожих захода, принадлежность не установлена. За полем ещё висела пыль от эмки, а у нас уже появилась запись, которую завтра можно было опровергнуть.

Глава 10

«Счет»

К седьмому июля я привык не быть правым — это как раз случалось реже, чем хотелось, — а к тому, что меня слушают.

Поначалу каждое слово приходилось проталкивать плечом. Рассредоточение прошло через Лунина. Красная очередь — через техников, которые сами выбрали больные места. Разбор Гришин разрешил на три дня и после первого же дня велел не путать наблюдение с догадкой. Никто не отдавал мне эскадрилью на веру. Но люди уже оборачивались, когда я подходил к карте, а капитан спрашивал: «Что скажешь?» Для младшего лейтенанта на третьей неделе войны этого хватало, чтобы однажды принять право высказаться за право знать.

Так и вышло.

К вечеру шестого июля в командирской землянке разложили карту. На сгибах она протёрлась до белой ткани, синий Днепр трижды прерывался там, где бумагу складывали. Две переправы нашего участка лежали примерно в двадцати километрах одна от другой. Южная была старше и шире: к ней сходились обозы, возле неё, за полосой леса, стоял наш полевой аэродром. Северную навели недавно, на дороге, по которой с запада уже два дня тянулась пыль.

Утром нам предстояло прикрывать обе. Исправных машин Гришин мог поднять восемь: шесть своих и две латаные, перегнанные днём с ремонтной базы. Остальные стояли у Лунина. Две ждали горючего и пробы моторов, у трёх оружейники сводили пулемёты после ремонта. Они не годились в дежурство, зато отлично годились в мишени, если немец найдёт поле.

На столе лежали три бумажки. Пост воздушного наблюдения видел утром крупную группу западнее северной дороги. Конная разведка передала о пыли и моторах там же. На юге за день было тихо. Всё это было наблюдением — то самое слово, ради которого Дёмин вчера провёл в тетради отдельную графу.