Архив потерянных детей, стр. 66
Когда он уехал и звук его трактора затихал, как далекое воспоминание чего-то, мы с тобой переглянулись, и каждый точно знал, что думает другой, а думали мы только о попить, и побежали к воде, и легли животами на берегу речки, и сначала пытались черпать воду пригоршнями, но ничего не получилось, и тогда мы раскрыли рты буквой О, как будто мы насекомые, и начали лакать бурлящую воду прямо из потока, как будто наши губы были соломинки для питья. Я видел твои маленькие зубки и как высовывается и засовывался назад твой язык, пока ты засасывала в себя воду.
Судя по карте Континентальной водораздельной тропы, нам оставалось всего десять миль до ближайшего города, который был Лордсберг, где была железнодорожная станция, через которую, как я надеялся, проходят поезда, которые едут на запад в сторону гор Чирикауа и Каньона Эха. Я как мог постарался втолковать все это тебе, лопаясь от радости и гордый собой, что так хорошо умею ходить по карте, но тебя это нисколько не интересовало. Потом мы сидели на берегу, по-прежнему голодные, но хотя бы пить нам не хотелось, и я старался обдумать наши дела и выложил из рюкзака все, что там лежало, типа, несколько спичек, мою книжку, компас, бинокль и еще какие-то из моих снимков, которые внутри все перепутались, и все это я разложил на земле и выровнял одно к другому. Среди других снимков лежал и снимок того фермера на тракторе. Ты сказала, что он похож на Джонни Кэша, и я решил, что для твоего возраста это реально продвинуто, и сказал тебе: ну ты голова, Мемфис.
Снимок получился хорошо, только вот фермер вышел нечетко, типа он выцветает в снопе яркого света, а насколько я помню, когда я делал снимок, никакого снопа света там не было. И тут я вспомнил, что, когда снимал па, на некоторых снимках тоже получалось слишком много света, и па на них тоже как будто исчезал. Я стал перебирать снимки и нашел те. На одном, я его сделал в тот день, когда мы проехали много дорог и переехали через весь Техас, и папа остановил машину посреди дороги, на ней все равно других машин и не было, и мы с ним вышли, и я его сфотографировал возле дорожного указателя, где было написано «Париж, Техас», а потом мы сели в машину и поехали дальше. Другой снимок я сделал в городе Джеронимо по дороге к кладбищу апачей, и папа остановил машину возле указателя «Граница города Джеронимо», и я там тоже его снял.
А теперь мы валялись на бережку у водохранилища, ты и я, и я заметил, что эти три снимка очень похожи, как кусочки одного пазла, который мне надо собрать, и я разглядывал их очень внимательно, а ты вдруг выдала разгадку, очень хорошую и умную, правда жутковатую. Ты сказала: смотри, на этих снимках все исчезают.
Мы только ближе к вечеру наконец дошли до Лордсберга, мы шли ужасно долго, хотя я думал, что идти не так-то далеко, и мы опять страшно хотели пить, потому что на этом участке пути никаких водохранилищ не было, только две старые ветряные мельницы, заброшенные, и еще неработающие или заброшенные магазины, вроде «Мамопапиного пирошопа», и огромный знак типа билборда только с одним словом «Еда», я его сфоткал, потом мы прошли мимо кладбища, а когда мы сошли с Континентальной водораздельной тропы, нам попался заброшенный мотель, назывался он «Мотель “Конец тропы”», и я его тоже сфоткал. Потом мы вышли на широкое шоссе, оно должно было привести нас на железнодорожный вокзал Лордсберга, и вдоль шоссе тоже были странные дорожные знаки, говорившие типа «Осторожно! Возможны пыльные бури», и другой, со словами «Возможна нулевая видимость», и вообще-то я знал, что это относится к плохим погодным условиям, но про себя посмеялся и подумал, что эти знаки, типа, желают нам удачи, потому что нам теперь только того и надо, чтобы быть невидимыми, когда войдем в город, где полно чужих людей.
Лордсбергский вокзал больше походил на железнодорожное депо, чем на вокзал. На путях стояли какие-то старые вагоны, но ничего похожего на настоящий вокзал, ни пассажиров с чемоданами, которые бы садились на поезда и слезали с поездов, ни прочего, что обычно бывает на вокзалах. Мы не увидели никаких людей, как будто они все вымерли или растворились в воздухе, но явно ощущалось, что они тут, и даже чувствовались запахи их дыхания вокруг нас, а посмотришь вокруг – никого. Мы с тобой пошли по рельсам, думаю, что на запад, потому что солнце светило прямо нам в лица, но это не донимало, потому что оно уже опускалось. Так мы и шли себе по рельсам, пока не пришлось обходить стоявший на них состав. Пока мы его обходили, заметили открытое кафе, и кафе называлось «Мэверик рум». Мы остановились и долго смотрели на кафе, прислонившись спинами к одному из вагонов, и размышляли, надо ли нам туда идти. Кафе было совсем рядом, за полоской насыпи. Я боялся туда идти, но вслух этого не говорил. Ты-то очень хотела, потому что тебя сильно мучила жажда. Меня вообще-то тоже, но я об этом помалкивал.
Чтобы тебя отвлечь, я сказал, слушай, а хочешь, я разрешу тебе сфоткать поезд, и ты даже сама будешь держать фотоаппарат. Разумеется, ты тут же согласилась. Мы немного отошли от поезда и встали посередине между ним и кафе «Мэверик рум». Я достал из рюкзака фотоаппарат и мамину красную книжку, как всегда делал, когда готовился снимать. Потом дал тебе в руки поляроид, и ты стала смотреть через видоискатель, и как раз в момент, когда я говорил тебе, потерпи и убедись, что изображение в фокусе, ты нажала кнопку затвора, и твой снимок выполз из аппарата. Я вовремя подхватил его и быстро заложил между страниц маминой красной книжки, чтобы проявлялся, потом закинул аппарат и книжку обратно в рюкзак.
Ты спросила, какой у нас дальше план, Быстрое Перо? И я ответил, что наш план – подождать, пока проявится снимок. Тогда ты снова сказала, что очень хочешь пить, хотя я и сам это знал, потому что губы у тебя все запеклись. И я мог бы поручиться, что ты вот-вот закатишь истерику, и потому сказал: ладно, ладно, сейчас пойдем в кафе. А на потом какой у нас план? – тут же спросила ты. А я сказал, план в том, что мы запрыгнем в вагон, когда добудем себе в кафе что-нибудь попить. Я сказал, мы ляжем спать на крыше этого поезда, и поезд, скорее всего завтра утром, поедет на запад, и это как раз в сторону Каньона Эха. Я это наговорил от балды, просто придумывал, надо же было тебя немного успокоить, но ты мне сразу поверила, ты вообще верила каждому моему слову, и от этого я всегда чувствовал себя немного виновато.
Про себя я подумал: на сейчас наш план – заходим в кафе, и просим попить водички, и садимся за длинную стойку, и прикидываемся, что наши родители подойдут с минуты на минуту, а сами, как напьемся, сразу сбежим оттуда. Это за кражу не считается, потому что стакан воды везде дают бесплатно. Но эту часть плана, подумал я, тебе, Мемфис, лучше не знать. Я вообще не собирался говорить ей, что придется убегать, как только мы попьем, потому что знал, что только напугаю ее, а пугать ее совсем не надо.
Солнце уже совсем заходило, когда мы вошли в кафе. И я знал, что слишком надолго оставаться там нельзя, иначе мы вызовем подозрения, что мы с тобой одни без родителей. Мы подошли к длинной стойке и залезли на высокие стулья с пружинистыми сиденьями. Вокруг нас все сияло: и подставки под салфетки, и огромные громкие кофемашины, от которых шел такой едкий запах, и ложки с вилками, и даже лицо барменши, оно тоже сияло. Ты, Мемфис, сразу попросила цветных карандашей и бумагу и тут же их получила, а я попросил два стакана воды и сказал, мы ждем папу с мамой, они вот-вот придут и сделают нормальный заказ. Барменша улыбнулась и сказала: не вопрос, юноша. Единственный, кто был в кафе, кроме нас с тобой и барменши, – это пожилой дядька с круглым розовым лицом. Он стоял в нескольких футах от нас, весь одетый в синее. Он пил пиво из высокого стакана и хрумкал куриными крылышками, обсасывая косточки через свои лошадиные зубы. Я заметил, что тебе тоже хочется куриных крылышек, у тебя в глазах заблестели слезы и отчаянная решимость, как у птиц, когда они дерутся за место на ветках.