Архив потерянных детей, стр. 36
Какая жалость, хмыкает его отец. Форт Стилл [70] кладбищу подошло бы гораздо лучше.
Пропускной пункт, читает мальчик.
И тут же спрашивает:
Зачем здесь пропускной пункт?
А как же, отвечает ему его отец. Мы ведь попадем в расположение армии Соединенных Штатов.
При мысли, что мы сейчас окажемся на территории военных, мне становится не по себе. Точно я повинна в военных преступлениях. Мы опускаем в машине стекла, и часовой, совсем еще зеленый юнец, ему, наверное, и двадцати-то нет, просит нас предъявить удостоверения личности. Мы передаем ему документы – я свой паспорт, муж водительское удостоверение, – и часовой привычно просматривает их, не выказывая особого интереса. Когда мы просим показать нам дорогу к могиле Джеронимо, он в первый раз поднимает на нас глаза и приятно улыбается, видимо позабавленный нашим вопросом.
К надгробию Джеронимо? Так это вам дальше, езжайте не сворачивая по Рандольф, вот по этой дороге, прямо до Кинетт.
Квинтет?
Ага, прямо до Кинетт, а там направо. Увидите указатели со словом «Джеронимо», по ним и езжайте.
Как только мы поднимаем стекла и едем дальше по Рандольф-стрит, мальчик спрашивает:
А тот парень апачи?
Может быть, говорю я.
Нет, вступает девочка. Он говорит как мама, стало быть, он не может быть апачи.
Мы следуем его указаниям – по Рандольф, затем по Кинетт, – но не видим никаких указателей со словом «Джеронимо». Зато видим на ухоженных лужайках и вдоль дорожек реликвии времен войны и макеты артиллерийских орудий, они рассажены по лужайкам, точно едва укоренившиеся саженцы: гаубицы, минометы, зенитки, снаряды. Ракетный снаряд размерами с двухлетнего ребенка, выкрашенный розовой краской, поставлен дыбом, уставившись в небо, как фаллос дикого жеребца на изготовку, жаждущий, возбуждающе непристойный. Девочка принимает его за макет звездолета, какие видела на детских площадках, и мы не разубеждаем ее. Мы проезжаем мимо казарм, перестроенных под библиотеки и музеи, мимо старых и новых домов, детских площадок, теннисных кортов, начальной школы. Идиллический городок, укрытый от внешнего мира и, похоже, не так уж отличающийся от тысяч университетских городков, рассыпанных по всей стране, вроде того, в котором сейчас живет моя сестра, где молодежь выменивает нажитое их семьями благосостояние на зачетные единицы, которые превратятся в отметки, а те со временем превратятся в бумажку, не гарантирующую им на будущее ничего, разве что возможность пожизненно болтаться в фантасмагорических чистилищах между полуволонтерской работой, поисками приличного места, беготней по собеседованиям и неизбежными перебежками с одной работы на другую.
Они живут в нагробии или в нагорбии? – спрашивает девочка.
Что? – никто из нас не понимает, о чем она.
Джеронимо и остальные из его отряда, они в нагробии живут или в нагорбии?
Мы дружно отвечаем:
Надгробие!
И все же приходится проехать еще сколько-то миль, прежде чем нам попадаются те самые указатели к могиле Джеронимо. Первым их замечает мальчик, призвавший все свое внимание, чтобы достойно выполнить препорученную ему миссию. Он показывает на знак и кричит:
Направо поверни! Могила Джеронимо там!
Дорога бежит то в горку, то под горку, пересекает железнодорожные пути, маленькие мостики, уводит нас все дальше и дальше от школ, домов, от выставки оружия времен войны в лесной массив, как будто апачи все еще представляют угрозу и их надо держать подальше. Как будто Джеронимо по-прежнему может в любой день вернуться и поквитаться за все обиды.
Мы приближаемся к широкой поляне, усеянной симметрично расставленными надгробными плитами, серыми и выбеленными, и девочка кричит:
Смотри, папа, вон там сколько нагорбиев!
Мы останавливаемся перед большим щитом, и мальчик читает, пока мы отстегиваем ремни безопасности:
Кладбище военнопленных апачей.
Мы открываем дверцы и выходим из машины.
Металлическая табличка на камне у входа на кладбище дает краткое пояснение, что нам предстоит увидеть. Мальчик знает, что он у нас ответственный за чтение информации на местах. Он останавливается перед табличкой и громко, с выражением зачитывает текст, его просодия – высота тона, придыхания, интонационные ударения – идеально созвучна некрологическому лицемерию авторов текста. Они написали, что на этом кладбище нашли упокоение триста чирикауа-апачей, захороненных как военнопленные после того, как они сдались армии Соединенных Штатов в 1894 году, и почтили памятью «усердие и упорство на их долгом пути к новой жизни».
Мы вступаем на кладбище в молчании, гуськом следуя за моим мужем, и он проводит нас прямо к захоронению Джеронимо, как будто давно знает к нему дорогу. Надгробие Джеронимо выделяется на фоне других вертикально поставленных простых надгробных плит – пирамиду, сложенную из скрепленных бетоном камней, венчает мраморный орел почти в натуральную величину. На маленьком постаменте у лап орла сложены сигареты, гармошка, пара карманных ножей; с деревьев вокруг надгробия свисают привязанные к веткам шейные и носовые платки, пояса, ремни и прочее, что посетители оставляют в качестве подношений.
Муж уже достал записывающую аппаратуру и неподвижно стоит перед могилой Джеронимо. Он не просит нас замолчать или отойти, но мы и так понимаем, что сейчас ему нужно побыть одному, и бродим между другими могилами, сначала втроем, потом разбредаемся. Девочка бегает, там и тут собирает цветы. Срывает и кладет к могилам – к одним, потом другим. Мальчик зигзагами ходит между могилами, сосредоточенный, и некоторые фотографирует. Он весь поглощен своим занятием. Оценивающе смотрит вокруг, находит очередную могильную плиту, поднимает аппарат, ловит ее в кадр, наводит на фокус и снимает. Как только фотография выползает из окошка в аппарате, он тут же кладет ее между страниц маленькой красной книжицы, которую зажимает под мышкой. Чуть позже, призванный отцом в помощь, он оставляет мне аппарат и книжицу и присоединяется к нему у рядка деревьев на берегу медленного ручья, отмечающего северную границу кладбищенской территории. Мальчик помогает отцу собирать звуки. Я наконец-то нахожу более-менее сносную тень под старым кедром и усаживаюсь на землю. Девочка все еще носится по траве, рвет цветы и кладет к надгробиям, так что у меня есть время почитать в тишине и покое. Я открываю маленькую красную книжицу, «Элегии потерянным детям». Из книжицы выпадает несколько фотографий – она все больше толстеет от сделанных мальчиком поляроидных снимков. Я закладываю снимки между страниц ближе к концу книги, потом бережно листаю ее к началу.
В предисловии говорится, что «Элегии потерянным детям» в оригинале написаны на итальянском языке Эллой Кампосанто и переведены на английский язык Аретой Клиаре. Говорится, что это единственное литературное произведение Кампосанто (1928–2014), которая, возможно, писала его на протяжении нескольких десятков лет, и что оно написано по мотивам реального исторического события – крестового похода детей, когда десятки тысяч детей одни отправились через всю Европу и дальше за пределы в 1212 году (хотя историки придерживаются разных мнений относительно большинства главных подробностей конкретно этого крестового похода). У Кампосанто «крестовый поход» происходит, как можно предположить, в не очень отдаленном будущем, а места, по которым идут дети, вероятно, можно отнести к Северной Африке, Ближнему Востоку и Южной Европе или к Центральной и Северной Америке (например, дети едут сверху на gondolas, а в Центральной Америке это слово употребляется в значении «товарный полувагон»). В конце концов, набегавшись и, видимо, заскучав, девочка приходит посидеть рядом со мной под кедром, тогда я закрываю книжицу и убираю к себе в сумку. Я стараюсь прогнать мысли о прочитанном, чтобы целиком посвятить себя девочке. Пока мальчик и его отец заканчивают собирать звуки, мы с девочкой успеваем попрактиковаться в гимнастике: колесо, стойки на руках, кувырки вперед.