Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ), стр. 58

Театр заполнялся медленно. Людские волны перетекали с места на место. Порой возникали заторы, когда люди останавливались поговорить со своими знакомыми. Никто не спешил. Даже второй звонок не заставил потоки ускориться.

Я посмотрела на потолок. В самом центре красовалась лепнина — венок из лавровых листьев. Единой большой люстры со множеством ламп, разумеется, не было, как и самих ламп. По обеим сторонам рядами висели небольшие люстры с зажжёнными свечами — они и создавали освещение. Маленькие металлические розетки под свечами защищали от капель воска головы зрителей, сидящих в партере. Расположены люстры были выше второго яруса, на уровне бортика галёрки.

У меня, привыкшей к тому, что на время представления свет в зале гаснет, сразу же появился вопрос: «А как всё обстоит тут? Не будут же служители гасить все свечи, а потом снова их зажигать».

Стук палочки по пюпитру заставил меня перевести взгляд на сцену. Одновременно с этим стихли разрозненные звуки музыкальных инструментов. Занавес всё ещё был на месте, но появился дирижёр. Он поклонился публике, и в ответ послышались жидкие аплодисменты.

Больше в зале ничего не изменилось.

Свет не погас, зрители продолжали рассаживаться, разговоры не смолкли ни на мгновение — ни в партере, ни в ложах.

Дирижёр поднял палочку. Раздались первые мощные аккорды. Публика замолчала на пару мгновений. Но следом полились изящные мелодичные звуки, и шум возобновился. Хорошо хоть, обошлось без сотовых телефонов.

Я попыталась сосредоточиться на музыке, но она с трудом пробивалась через фоновый шум. Публика в зале жила своей жизнью, оркестр — своей. У меня даже появилось ощущение, что музыканты деликатно стараются не мешать собравшимся в зале.

— Катя. — Соня наклонилась к моему уху. — А на каком языке будут петь?

— Понятия не имею, — коротко бросила я и снова повернулась к сцене.

— На итальянском, Софья Дмитриевна, — ответил вместо меня Корсаков. — Если желаете прочитать подробное содержание, я прикажу принести либретто.

— Благодарю вас, — сдержанно произнесла Соня.

За моей спиной послышались звук сдвигаемого стула и шаги. Затем открылась дверь в ложу.

— Катя…

Я снова повернулась к кузине. Периферическим зрением удостоверилась, что Корсакова в ложе нет.

— Соня, давай просто послушаем. Не так важен язык, как музыка и голоса певцов. Если мы будем весь спектакль разговаривать, то не стоило, право, вообще сюда приходить.

Кажется, мои слова прозвучали резковато, потому что Соня надула губы.

— Хорошо, — проговорила она с обидой. — Не буду мешать.

Я скрипнула зубами и, не обращая внимания на вернувшегося предводителя, сказала:

— Соня, дело не в этом. Я уже слушала эту оперу, а ты — нет. Ты не мне, ты себе мешаешь.

— Где вы могли её слышать, Екатерина Павловна? — поинтересовался Корсаков, вручая программку с либретто Соне. — В Светлоярск эту оперу привезли впервые.

Упс! Я приняла из рук предводителя свою программку, мучительно размышляя, как вывернуться. И нашлась:

— Должно быть, я оговорилась, Алексей Дмитриевич. Я имела в виду оперы вообще и отношение к ним. Не понимаю, когда люди приходят слушать музыку и вместо этого общаются с соседями.

Что, собственно говоря, мы сейчас и делали. Надеюсь, предводитель не воспринял это как камень в свой огород.

Спасибо Россини, он помог мне увернуться от дальнейшей беседы.

Вкрадчивое, почти невесомое вступление вдруг качнулось, будто набирая дыхание перед прыжком, — и началось то самое, ради чего люди приходили в театр, по крайней мере часть людей.

Звук начал набирать силу. Мелодия уже не журчала, она разрасталась, точно снежный ком, сорвавшийся с горы. Одна и та же короткая фраза повторялась снова и снова, с каждым разом становясь гуще, весомее. Присоединялись всё новые и новые инструменты. Жаль, что, не имея даже примитивного музыкального образования, я не могла различить, какие именно. Впрочем, и моего любительского восприятия было достаточно, чтобы нырнуть в накрывающую зал волну звуков.

Переговариваться стало невозможно. Зал так и остался ярко освещённым, но почти все зрители к концу увертюры добрались до своих мест и, перестав вертеть головами и разглядывать соседей, уставились на сцену.

Занавес дрогнул и пошёл вверх. На этот раз аплодисменты грянули громче и дружнее.

Слева зашуршала программкой Соня. Я же примерно помнила содержание и не стала отвлекаться на чтение либретто.

Музыка и голоса захватили меня сразу же. Должно быть, в таком восприятии играла роль любовь к театру у предыдущей Кати. Я чувствовала себя так, словно мои слуховые рецепторы получают еду после долгого голодания, — просто впитывала в себя звуки и ни о чём не думала. Не думала, но при этом чувствовала себя абсолютно счастливой.

Первое действие пролетело на одном дыхании.

— Катя, ты что, плачешь? — удивлённо спросила Соня, когда стихли последние аккорды, и зал взорвался аплодисментами.

Я коснулась своей щеки и с удивлением обнаружила влажную дорожку.

Да ну… это ещё что за новости? Я превратилась в экзальтированную девицу?

— Нет, всё в порядке, — выдала я известную отговорку, удерживаясь, чтобы не шмыгнуть носом. — Что-то в глаз попало.

В дверь ложи постучали. Вошёл служитель, и на извлечённом из тёмного угла столике появились большое блюдо с фруктами, кувшин с напитком для дам и пузатая бутылка для мужчин. Все оживились. Соня пересела на свободный стул. Дядя уступил своё место тётушке, а сам встал рядом с ней, дожидаясь, пока слуга разольёт в бокалы напиток для дам и содержимое бутылки для мужчин.

Я только-только порадовалась, что на меня никто не обращает внимания, как наткнулась на внимательный взгляд Корсакова, а в следующий момент почувствовала прикосновение, и в моей руке оказался платок.

Возвращать его хозяину показалось мне опасным. Не стоит привлекать внимание родни к простому жесту вежливости. Тем более что это, действительно, просто вежливость.

Отвернувшись от всех, я села в своё кресло и прежде всего уничтожила следы своей слабости — украдкой промокнула глаза. Белоснежный платок был накрахмален до жёсткости, и от него исходил аромат свежести с уже знакомыми нотками табака и цитруса. А ещё я заметила вышивку на белой ткани. Разглядывать сейчас я её не стала. Поколебавшись, спрятала платок в рукаве и вернулась к столу.

Дядя подал мне бокал с напитком. Я отпила маленький глоток морса с ярким вкусом смородины и неожиданно почувствовала себя невероятно счастливой. Сам факт перемещения меня уже давно не пугал. Это куда лучше, чем полное исчезновение и уход во мрак. Но, ко всему прочему, мне ещё и повезло буквально во всём: я была дворянкой, а не крепостной крестьянкой, у меня были средства, и немалые, по здешним меркам, родители оставили Кате дом, где никто не мешал мне скрытно от всех ставить опыты с пластинками и составами, а ещё у меня было преимущество — знание, которое непременно поможет мне опередить нынешний век лет на двадцать, пусть и всего в одном деле. Надо только правильно всё организовать. Я всё смогу, мне всё по плечу.

Ощущение счастья ещё трепетало крылышками в области сердца, когда антракт закончился, и мы все вернулись на свои места.

Началось второе действие.

Смычки взяли особенно высокую ноту, от которой в груди неожиданно защемило. Всё хорошо. Всё слишком хорошо.

Но ведь так не бывает, чтобы всё сразу. За везение такого масштаба всегда требуется плата.

Оркестр взял следующий аккорд, потом ещё один всё быстрее, всё увереннее. Рос звук, заставляя сердце биться быстрее, и одновременно с этим росло и расползалось в душе ощущение тревоги. Мне стоило труда отмахнуться от неё.

Я всё преувеличиваю. Не стоит истерить на пустом месте.

Я сделала несколько глубоких вдохов и выдохов и погрузилась в волшебные звуки музыки.

Платок Корсакова больше не пригодился, хотя от некоторых пассажей меня пробрало до мурашек.