Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ), стр. 48

К счастью, у обоих не возникло вопроса, как холодец может быть связан с таким мистическим делом, как фотография.

Марфа, как более подготовленная за дни общения со мной, лишь понимающе кивнула.

— Для этого вам и карлук понадобился, барышня?

— Не только. Что закупать будем, я по дороге тебе расскажу. А от тебя, Архип, только печь, плотные занавеси на окно, так, чтоб лучик не проник, и фонарь. Есть у нас тут простой масляный?

— Как не быть…

— А кусок красной ткани найдётся?

Архип неожиданно хитро усмехнулся.

— Не понадобится, Катерина Павловна.

Настала моя очередь смотреть на Архипа с удивлением.

— Вам ведь, барышня, нужен фонарь с красным стеклом для того же, чем Павел Александрович занимался? Так он у нас есть.

Померещилось?

— Фонарь с красным стеклом? — переспросила я, медленно выговаривая каждое слово.

— Так точно. — Архип достал из ящика кухонного шкафа связку ключей. — И не один, а целых два. Пойдёмте, Катерина Павловна, покажу.

Я вышла из кухни вслед за ним. Архип провёл меня по коридору первого этажа и остановился у двери напротив отцовского кабинета.

— Здесь, Катерина Павловна, в мастерской. — Архип перебрал ключи и вставил нужный в замочную скважину. Ключ повернулся с едва слышным щелчком. — Тут всё как было при Павле Александровиче. Он сюда никого не пускал, ну и я решил, что, кроме вас, никого нельзя.

До меня дошло.

— А пытались?

— Варвара Петровна спрашивала, что там. Сказал, что обычная комната с мебелью, а ключи незнамо где.

Архип открыл передо мной дверь. Марфа, видимо побоявшись узнать лишнее о хозяйских секретах, осталась в коридоре, а я вошла.

Мастерская.

Стеллажи и рабочий стол. Беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, что фотография была для Павла Александровича не только бизнесом, но и хобби.

Здесь было всё то же, что и в «Светописи»: флаконы на полках, кассеты для стёкол, наверное, если поискать, и стёкла найдутся.

Два окна, выходящих во двор. Одно из них наглухо забито деревянным щитом, на втором — плотная штора, сейчас отдёрнутая.

А ведь я уже видела эту комнату, точнее, не я, а Катя. Всё было знакомо. Мне даже в какой-то момент показалось, что я вижу склонившегося над столом мужчину.

Катя точно бывала здесь, но нечасто, только когда нужно было поговорить с отцом. Само занятие фотографией казалось ей скучным взрослым делом.

Я же смотрела на эту комнату совсем другими глазами.

Архип терпеливо ждал.

А я, забыв, зачем сюда пришла, замерла на мгновение при виде деревянных ножек штатива, торчащих из-под чёрной ткани.

Такого везения просто не могло быть.

Я подошла и откинула холстину. Камера. Это была КАМЕРА! Я не заверещала от восторга только потому, что перехватило дыхание. Вот так и хлопаются в обморок, а потом во всём корсеты винят.

Камера, разумеется, была не из будущего — а как было бы хорошо, — такая же, как в «Светописи», только заметно компактнее той громоздкой конструкции, что стояла у Карла Генриховича. Похоже, отец приобрёл её гораздо позже и не пожалел средств на своё увлечение. Штатив тоже выглядел более лёгким. С этим уже можно и на улицу выходить, если… если у меня получится, если будет в этом смысл.

А главное — не придётся раньше времени посвящать в свои планы Карла Генриховича. Я всё смогу проверить здесь, на месте.

— Вы хотели посмотреть на фонари, Катерина Павловна. — Архип всё-таки не выдержал.

Видать, я надолго застыла перед камерой.

Я повернулась.

Архип снял с полки два одинаковых жестяных фонаря с ручками и поставил на стол.

Я взяла один фонарь, посмотрела на свет. Стекло насыщенного красного цвета. Вот так сюрприз!

— Привезли от стекольщика в середине марта, — принялся разъяснять Архип. — Павел Александрович уже лежал. Говорил, один — для «Светописи». Я хотел отнести, да он преставился. Я и побоялся самовольничать. Ждал, когда вы придёте и распорядитесь.

Я ощутила горечь.

Архип ждал почти год. А Катя так и не пришла. Тяжело было видеть опустевший дом? Не желала разбираться с доставшимся наследством?

Эх, Катя, Катя, а в итоге чуть всё отцовское дело не сгубила. И сама… В глазах защипало.

— Можно было отнести один, — сдавленно произнесла я. — Против воли отца спорить бы не стала.

Я медленно вдохнула и так же медленно выдохнула. Хватит страдать. Всё уже случилось. И лучшее, что я могу теперь сделать, — это сохранить дело Вересаевых.

На лице Архипа после моих слов появилось виноватое выражение. Я поспешила его успокоить:

— Но в общем-то ты правильно поступил. А фонарь я сама отвезу. Карл Генрихович будет рад.

Однако сначала надо было проверить.

— Задёрни штору и зажги оба фонаря, Архип.

Он без лишних слов достал спички. Через минуту оба фонаря горели, комната окрасилась в мягкий тёмно-красный цвет. Я осмотрела каждый фонарь со всех сторон, проверила, нет ли где скола или трещины. Всё было идеально.

— Хорошо. Упакуй, пожалуйста, один так, чтобы в дороге не побился.

Архип кивнул, отдёрнул штору и погасил оба фонаря.

Я направилась к выходу, но Архип снова меня удивил:

— А вот здесь. — Он указал на сложенные в углу вещи. — Палатка складная чёрная. Столик удобный. Павел Александрович говорил, что хочет попробовать на природе снимки делать. И тележка в хозяйстве для этого есть. Только не успел он. Как раз к лету готовился.

Я посмотрела на аккуратно свёрнутую палатку, на столик с потёртой столешницей.

Надеюсь, это оборудование мне не понадобится, разве что…

Нет, точно не понадобится. Будет у меня сухой желатин. Даже думать не смей о провале. Мысль — она материальна.

Я ещё ненадолго задержалась.

— А реактивы остались?

— Немного. Вот здесь. — Архип показал на нижнюю полку стеллажа.

Там стояли флаконы с наклеенными на них бумажками, и там же большая бутыль с прозрачной жидкостью.

— А это?

— Спирт, — ответил Архип.

Спирт? Полная бутыль спирта? И в доме целый год жил мужик? И не прикоснулся? Кто сказал, что русский народ — сплошь пьянчуги?

Хвалить Архипа вслух я не стала. Он считает это нормой, и правильно.

Я более внимательно осмотрела полки. Кассеты тут оказались в том же количестве, что и у Карла Генриховича — по две каждого размера. На той же полке стояли три коробки. Можно было не сомневаться, что там внутри стёкла. Я и не сомневалась. Заглянула только затем, чтобы определить, насколько я богата. Около десятка стёкол — в каждой: четвертные, половинные, целые. Стёкла были аккуратно проложены слоями упаковочной бумаги.

Ну что ж. Корректировать заказ, сделанный Карлу Генриховичу, я не буду. Чем больше, тем лучше. И это просто замечательно, что у меня под руками есть всё необходимое на первое время.

Я вышла из мастерской, чувствуя себя баснословно богатой.

Руки зудели: хотелось приступить немедленно. Если бы не договор и не обед с Корсаковым, я бы так и сделала. Но, хоть я и не все помещения осмотрела, стало понятно, что подходящих для организации студии не было. Мне бы оранжерею, как у Корсакова. Там бы на фоне живой растительности столько можно снимков сделать.

Я вздохнула.

Оранжереи у меня не было. А значит, помещение в доме Шубина уступать первого марта нельзя. Так что придётся поспешить и с поиском нового помещения, и с технологиями, чтобы в случае чего иметь конкурентное преимущество.

Марфа так и стояла в коридоре под дверью мастерской.

— Мы ещё успеваем к началу обеда, нянюшка? — спросила я.

— Успеваем, ещё и время переодеться остаётся, но только если прямо сейчас отправимся.

— Хорошо.

Я взяла из её рук корзинку и вернулась на кухню в сопровождении Архипа. Вытащила флаконы с реагентами и поставила на кухонный стол.

— Пусть здесь пока будут, в мастерскую не уноси. Завтра понадобятся.

Затем достала тарелку, велела Архипу её помыть и открыла коробку с пирожными. Выложила одно.