Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ), стр. 42

Я подняла руку, подзывая официанта. Он подошёл, держа в руках коробку, перевязанную голубой лентой.

— Ваши пирожные.

— Спасибо. Сколько с меня?

— Шестьдесят копеек, барышня.

Дорогое удовольствие, если учесть, что я на неделю с тёти рубль стрясла.

Я достала из ридикюля рубль и протянула официанту. Он принёс сдачу на маленьком серебряном подносе и деликатно удалился. Я взяла монеты и на миг задумалась. До сих пор рассчитываться самой мне не приходилось. Сколько чаевых положено оставлять в таких заведениях?

В том, что положено, я не сомневалась — чаевые приветствуются во все времена. В этом веке и одна-две копейки — знак внимания, десять, скорее всего, мотовством посчитают, а я вроде как скромная барышня.

Пять? Марфа вряд ли одобрила бы, она вон с извозчиком за каждую копейку торговалась. Ну да мы ей не скажем.

Я отсчитала пять копеек и положила на поднос. Вроде не мало и не много. И спросить-то не у кого. Хотя… может, Карл Генрихович подскажет.

Ох, и тяжела же ты, ноша попаданки. По тонкому льду всё время хожу.

Я поднялась и, прихватив со стола коробку с пирожными, собралась уходить.

Занятая своими терзаниями, я даже на время забыла о предводителе и его спутницах, посмотрела в их сторону, только ощутив на себе пристальный взгляд.

Вид у Корсакова был недовольный.

Что опять не так-то?

Сидящая напротив него графиня как раз зацепила десертной вилочкой крохотный кусок пирожного и подносила его ко рту, а вот баронессе было не до лакомства. Она негромко что-то говорила, чуть наклонившись к предводителю, и именно в этот момент коснулась подушечками пальцев его запястья, привлекая к себе внимание. Выглядело это интимно.

Эй, предводитель, что ты там вещал о приличиях? Технологии, говоришь, нельзя? А к мужчинам прилюдно клеиться можно? Или quod licet баронессе, non licet простой дворянке*?

Наверное, на моём лице что-то этакое недоброе отразилось, потому что взгляд Корсакова стал ещё внимательнее, и, прежде чем я отвернулась, он убрал со стола свою руку.

Реакции баронессы я уже не видела, да мне, в общем-то, было наплевать.

— Что-то не так, Катерина Павловна? — с тревогой спросила няня, когда мы оказались в прихожей.

Я чуть было не рявкнула, что всё так, но вовремя себя одёрнула. Не хватало ещё на ней сорваться. Сделала глубокий вдох, затем выдох и улыбнулась.

— Всё в порядке. Я тебе пирожное купила. Сейчас заедем в «Светопись» и, если Карл Генрихович не занят, чаю попьём.

— Мне? Пирожное? Да Господь с вами, Катерина Павловна. Что это вы удумали? Господские лакомства не для простых людей.

— Придётся тебе привыкать, нянюшка. У нас с тобой теперь всё будет не как у нормальных людей. Э-э-э… В хорошем смысле.

Марфа Григорьевна лишь покачала головой, опасливо глядя на меня.

Ничего, мы теперь в одной лодке, пусть привыкает к лучшей жизни. Катя, скорее всего, любила свою няню, но она была дитём своего века. И то, что было нормально для неё, не вписывается в моё понимание правильности.

Мы вышли на улицу. Солнышко светило, и вроде как стало теплее. А может, это после чашки кофе так показалось.

Я взглянула на стоящую у края дороги карету с гербом и отвернулась. С этой компанией нам точно не по пути.

Сказала про себя — и на душе посветлело.

— А давай пешком дойдём до «Светописи», — предложила я Марфе. — Ты не замёрзнешь?

Я снова удостоилась удивлённого взгляда.

— Мы-то привычные, сроду пешком. Это только если вас сопровождать, так на извозчике. А вот вы бы не простыли. Недавно болели.

— Так тут недалеко.

— Недалеко, — подтвердила Марфа. — Три дома до Соборной площади, площадь по краю пересечь, и по Большой Торговой один дом от Соборной. С четверть часа неспешным шагом.

— Значит, пешком.

Мы не торопясь миновали три дома, и перед нами открылась уже знакомая Соборная площадь. Не дойдя до неё десятка шагов, я остановилась как вкопанная перед круглой тумбой, заклеенной афишами. На самой большой и яркой значилось:

«Сѣвильскій цирюльникъ»

Опера въ двухъ дѣйствіяхъ

Музыка Россини

— Вам нехорошо, барышня? — Марфа обеспокоенно придержала меня за локоть.

Я помотала головой, не в силах подобрать слова. Просто стояла и смотрела. Никогда не была фанатом опер. И «Севильского цирюльника» слушала лишь раз. Но для меня это было частью общей культуры двадцать первого века. И увидеть это название здесь в девятнадцатом веке было как… как встретить соседа по подъезду из Екатеринбурга в Московском метро. Там, в своём городе, ты ограничиваешься кивком, а тут начинается: «О! Какие люди!»

— Я хочу в театр, нянюшка! Как туда попадают такие, как я?

— Дмитрий Александрович и Варвара Петровна сроду в театры не хаживали. Варвара Петровна баловством это считает. Дорого. И Павла Александровича осуждала за то. Он, почитай, ни одну премьеру не пропускал. Елизавета Николаевна пока жива была, тоже любила театральные действа. — Няня помолчала. — Надо же, как вам это передалось.

Я не стала объяснять, что именно я сейчас чувствую.

С трудом оторвав взгляд от афиши, я позволила Марфе увлечь меня на Соборную площадь. Только теперь я шла, не глядя по сторонам.

— А с тобой я могу туда пойти и, скажем, с Соней?

— Не думаю, что Варвара Петровна одобрит.

Но я уже загорелась. С Соней или без, с Марфой Григорьевной мы обязательно сходим.

Решение принято. Позже к нему вернусь.

А сейчас о деле. Нет, я не забыла про рыбий клей, глядя в прекрасные синие глаза предводителя. Именно глядя в эти недовольные глаза, я и поняла, что спрашивать у официанта про рыбий клей не с руки. Не дай бог, Корсаков бы услышал — с него и технологий хватило. К тому же вряд ли официант разбирается, где какие закупки делаются.

Немного смущало меня само слово «клей». Я с трудом относила его к продуктам питания.

Мы уже подходили к «Светописи», когда я определилась.

— Нянюшка, мне ещё сегодня нужно будет в бакалею зайти. Здесь я вроде не видела по дороге.

— Ниже нашего дома, если по Большой Торговой ехать к реке, есть бакалея. Их много в городе, эта ближайшая. А зачем…

— Но это не всё, — решительно заявила я. — Сразу после «Светописи» я бы хотела заехать в родительский дом, посмотреть, что там и в каком состоянии. Ты ведь знаешь, где он находится?

Кивок и ещё один удивлённый взгляд — какой по счёту за сегодняшнее утро, я уже и не помнила.

Что-то я сегодня сама себя превзошла с неожиданными поворотами. Лишь бы няню до инфаркта не довести. Пожилой всё-таки человек.

Я взялась за ручку двери, но потянуть не успела. Дверь открылась изнутри, и на крыльцо вышел — век бы его не видеть — Шубин. Посмотрел на меня с прищуром.

— Зачастили вы, однако, Екатерина Павловна, в «Светопись». Варвара Петровна сказывали, что вы ретиво взялись за это дело, так, как не пристало молодой девице. Однако по всем важным вопросам я всё-таки буду с Дмитрием Александровичем разбираться.

— Не думаю, что дядя предпримет что-нибудь, не поставив меня в известность, — не удержалась я.

За спиной раздался сдавленный звук. Марфа Григорьевна, похоже, в очередной раз была ошарашена моей дерзостью.

И не только она. У Шубина открылся рот от изумления, и лицо приобрело глуповатое выражение.

Не стоило, наверное, так прямо. Промах за промахом сегодня.

— Разумеется, все важные решения будет принимать Дмитрий Александрович, — поспешно добавила я, пытаясь выправить ситуацию, но эффект был уже произведён.

Рот Шубина закрылся и… Мне точно привиделось глуповатое выражение? На меня сейчас смотрел хищник, выведенный из себя — выведенный, но умеющий держать себя в руках… в отличие от меня.

— Хорошо, что вы это понимаете, Екатерина Павловна, — процедил он, отступив на шаг в сторону и придержав передо мной дверь. — Прошу вас!

Я скрипнула зубами. Моя несдержанность меня погубит.