В плохих парней не влюбляются (СИ), стр. 82
А я…
А я изо всех сил уговаривала себе не подыгрывать ему. Хватит! Больше это прекрасное чудовище не добьется от меня ни единой эмоции. Все, что он заслужил — это забвение!
— Знаешь, — и Каха лизнул мне мочку уха, чем заставил оголтелые толпы мурашек пробежаться по моему телу от макушки до пят, — я бы сейчас все отдал за наш последний поцелуй. И чтобы он был не такой, как все предыдущие — ворованные. А чтобы ты не сопротивлялась мне. А я бы смог показать тебе, насколько меня рядом с тобой подрывает и разматывает.
А я вдруг так от его слов напугалась!
До жути!
У меня засосало под ложечкой, а я сама представила, что вот прямо сейчас он зажмет мое лицо в своих горячих ладонях, как это всегда было, и накачает меня собой под завязку. Одурманит своим вкусом. Толкнется в меня всем телом, вышибая искры. И снова заставит потерять голову…
А мне было нельзя этого делать! Категорически!
Этот парень — плохой. В таких, как он, не то, что влюбляться было нельзя. На таких даже смотреть было опасно. Ведь у него на уме только одно — поиметь меня. И растоптать. Он же уже один раз это почти сделал, верно? А перед этим?
Вот же таблетка для памяти! Он и его дружки выкрали меня на свою вписку, чтобы только отомстить моему брату за преступления, к которым я не имела никакого отношения. Да и потом? Он врал мне, что у него нет невесты, лишь бы залезть мне в трусы. А после, когда ему указали место, мелочно мне отомстил.
И до сих пор это делал, не считаясь с моими желаниями.
Я была для него лишь бездушным куском мяса. Точно таким же, как когда-то и Юрка Сафонов, и Лола Толмачева, которой он изменял направо и налево. На которую поднял руку, когда она посмела пойти против его желаний. И которую Каха опозорил, бросив в день свадьбы. А теперь низменно ее пользовал, зная, что влюбленная девушка банально не может сказать ему "нет".
Но я ведь могла.
Я не поддалась его чарам. Я знала этого парня, как облупленного. Я видела его нутро насквозь.
— Ты противен мне, Каха…, — передернула я плечами и зыркнула на него пренебрежительно.
— А ты мне нет, — рассмеялся он и легонько прикусил мою скулу, а меня будто бы молнией жахнуло.
Сильно. И прямо по кумполу.
С меня хватит! Я не игрушка!
И я больше не смогла корчить из себя равнодушную ко всему и вся ледяную скалу. Меня подорвало смесью отчаяния, злости и усталости. И я аккумулировала все силы, а затем подняла руки и оттолкнула от себя парня, рыча ему на апогее своего негатива:
— Да, пошел ты, Царенов!
Честно?
Я думала, что он снова ломанется ко мне, как одержимый психопат. Накинется с лобызаниями, принимаясь активно обмениваться со мной слюной. Само собой, распустит руки. Куда-нибудь пренепременно засунет их — в места, которые категорически под запретом.
Короче, в очередной раз доведет до ручки.
Но нет…
Вместо этого Каха удивил меня. Лишь отступил к стене, прижимаясь к ней спиной. Дышал часто и сбито. И жрал меня огненным взглядом…
А затем, словно звонкой и хлесткой пощечиной, обжег вопросом:
— Добилась своего, да?
Оп-па!
А мне дурно стало. Рука сама взметнулась к шее и сжала ее до предела. Где-то там же бесновалось и перепуганное сердце. Ну, потому что, я вдруг со всей ясностью поняла: он знает. Все! Абсолютно все. И явился поглумиться надо мной за это. Посмаковать продажу моей свободы. Потешить свое эго, что все это со мной произошло в его честь.
Сволочь!
Ведь оно все так и было.
И он продолжал…
— Нет, реально, мне даже интересно стало, Мара, насколько эпично ты пробила дно, м-м? Еще позавчера ты стонала подо мной и кончала на мои пальцы, а сегодня просто взяла и повесила на себя бирку со стоимостью? Вау! Вот это целеустремленность! И все ради чего? Ради того, чтобы банально утереть мне нос?
Я покачала головой и сложила руки на груди. Даже умудрилась усмехнуться, хотя внутри у меня рванула ядерная бомба, разнося меня в клочья. И я больше не видела перед собой этого несправедливо смазливого парня. Я смотрела на чудовище, из-за которого лишилась права выбора и возможности жить, дыша полной грудью.
А ему хоть бы хны!
Стоял. Скалился. И торжествовал, что хотя бы так заставил меня страдать.
— Представь себе, мир не вокруг тебя вращается, Каха, — просипела я надсадно, но нос задрала еще выше, чтобы он видел — я не сломлена им. Я живее всех живых, черт возьми…
— Еще можно все отыграть назад, малышка…, — он резко отлепился от стены и сделал ко мне широкий шаг. Но я тут же предупредительно выставила перед собой руки.
Боже, он безумен!
— Что еще мне сказать или сделать, чтобы ты от меня отстал? — зло процедила я, коря себя за то, что голос мой дрожал и срывался в истерику. И я не знала, на насколько еще бы меня хватило, если бы Царенов вдруг не кивнул мне и коротко не отчеканил:
— Только это.
Что было дальше?
Черт…
Я смутно помню. Все ведь случилось так быстро, но в то же время, как в замедленной съемке. Потому что Каха все-таки сократил между нами расстояние. И коротко меня поцеловал. Жарко. Жадно. С хриплым стоном.
А затем оторвался и пошел прочь, на ходу бросая мне лишь короткое пожелание:
— Удачи в новой жизни, Мара.
А осталась стоять разбитая и потерянная посреди гулкой тишины раздевалки. Затем, словно сомнамбула сдернула с крючка свою куртку, накинула ее на себя и двинула прочь из института. И удивленно охнула, когда уже на парковке передо мной выросла поджарая фигура Астахова, о существовании которого я напрочь позабыла.
Я вся была насквозь пропитана тлетворным влиянием другого парня.
Того самого, который прямо сейчас стоял в паре десятков метров от нас, уперевшись задницей в капот своей машины. И смотрел на нас.
В упор!
А у меня все внутренности в морские узлы скрутило от этого его тяжелого, препарирующего взгляда. И я уж было перепуганной птицей рванулась прочь, подальше от Никиты, но в следующее мгновение удивленно моргнула. Потому что Каха лишь коротко усмехнулся, отдал мне под козырек, а затем сел в автомобиль.
И просто уехал.
А я в нерастворимый осадок выпала моментально. И закономерный, полный тотального удивления вопрос сам вырвался из меня вместе с кивком в сторону удаляющегося от нас черного Гелендвагена:
— Что это сейчас было?
Никита же спокойно пожал плечами и ответил, чем еще сильнее меня шокировал:
— Я же сказал, что Каха дал на тебя зеленый свет. Он больше не будет к тебе лезть, Марьяна. Никогда!
— Что? — все еще недоуменно переспросила я, не в силах свести под единый знаменатель очевидное с невероятным.
— Он самоустранился, — словно малому дитю растолковал новую реальность Никита, а затем кивнул в сторону своего автомобиля, — так что поехали, обмоем этот чудесный повод.
— Да…, — все еще заторможенно потянула я, пытаясь поймать за хвост опьяняюще прекрасное чувство долгожданного облегчения.
Но не смогла…
И пребывала в этом совершенно непостижимом мне состоянии весь оставшийся вечер. И совсем не слушала, что мне там вещал Никита Астахов, когда привел в очень милое, ламповое кафе и угостил чашкой кофе с профитролями. Кажется, он говорил, что несмотря на поведение моего сталкера, он не может продолжить общение со мной, так как на самом деле был влюблен в другую девушку.
И она вроде бы дала ему шанс, который он никак не может упустить.
А я все кивала бессознательно на его слова и чего-то бормотала на автопилоте о том, что благодарна ему за честность.
Потом мы ехали домой. Ник пытался поддержать со мной разговор, но я, явно будучи в состоянии аффекта, лишь кивала ему и отвечала односложно. А затем коротко попрощалась и побрела домой, пока не оказалась в тишине своей спальни. Там я замерла у окна и смотрела на то, как загораются вечерние огни столицы.
И стояла так, кажется, бесконечно долго, пока не вздрогнула испуганно.
Это в заднем кармане моих джинсов оглушительно заорал телефон. Глянула на экран и чертыхнулась — объявился отец. А я приняла звонок и окончательно канула на самое дно моей новой, фальшивой реальности.