В плохих парней не влюбляются (СИ), стр. 58
И я просто подняла ладони вверх, призывая его закрыть рот. А затем не выдержала и рассмеялась. В голос просто. Я понимала, что это была уже своеобразная истерика, но, черт возьми, сколько можно было надо мной издеваться?
Сначала этот урод попытался запудрить мне мозги и соблазнить, имея за спиной самую настоящую невесту.
А потом, когда у него ничего не получилось, решил включить обиженку, которому не купили новую игрушку, и устроить мне травлю. Да не простую, а с подвыпердвертом, приплетая сюда мою маму. И сделал он это банально потому, что мог себе это позволить. А еще потому, что точно знал — ему за это ничего не будет.
Скотина!
— Каха, подожди! У меня есть уточняющий вопрос.
— Да? — кивнул он, впиваясь в меня таким тяжелым взглядом, что у меня от него всю с ног до головы обсыпало колючими мурашками.
— А вот ты мне скажи, Лола — она все-таки невеста твоя или как бы не очень?
— Уже нет, — рубанул он рукой в воздухе.
— Но была? — прищурилась я на один глаз, стараясь изо всех сил говорить ровно и не захлебываться негативом, который во мне бурлил, словно раскаленная лава в жерле вулкана.
— Была.
— Вот тебе и раз, — хлопнула я в ладоши.
— Мара…, — сделал он шаг ко мне ближе, понимая, куда меня несет, но я не планировала больше слушать его детский лепет.
— Нет уж, погоди, Царенов. Гляжу, ты жив, здоров и в меру упитан. Руки и ноги на месте, глаза тоже и даже ногти целы — никто их не выдирал и иголки под них не засовывал. А это, что значит? Это значит, что никто тебя не пытал, когда ты давал свое согласие на это ваше высокоранговое супружество. Верно? Взял и сказал всем, что возьмешь Лолу Толмачеву в жены и будешь уважать ее, ценить, как любой свой выбор. Ну, я это так понимаю. Или в вашей мажорской тусовке все иначе? Ах, да, вижу, что иначе. Только вот, походу, ни я, ни Лола были не в курсе всех этих правил без правил.
— Я тебе все объясню! — нахмурился он.
— Что именно? Что ты феерически переобулся в воздухе, потому что меня увидел и моментально занемог от любви, да? Втрескался — не оторвать, за несчастные, сколько там, две недели? Не смеши мои тапки, они и так смешные, Каха!
— Все не так! — нервно потер он ладонью лицо.
— Ах, не так? Значит, это в твоем стиле унижать Толмачеву каждый раз, когда у тебя при виде симпатичной мордашки в паху засвербит? Ну, да. Ну, да. Даже если ты не врешь, чему я, конечно же, не верю, то я могу понять эту бедную девчонку, которую угораздило стать твоей невестой. Ты же просто систематически ее доводил своими изменами, издеваясь над ней и убивая ее гордость. Потому что тебе приспичило, да, Каха? Захотелось! Прижало!
— Я ей говорил, что…
— Что? — с рыком перебила я его и взвилась на ноги. — Что позабавишься за мой счет и снова вернешься к ней под юбку? Типа, как: не переживай, Лола, эта блондинка — просто постельный эпизод. И вообще, хороший левак укрепляет брак. Так, Царенов?
Марьяна
— Какого хрена ты несешь? — гаркнул он, пытаясь подступиться ко мне, но я выставила перед собой руки, не давая и шагу ближе сделать.
Пусть только попробует! Моя выдержка и так трещит по швам!
— А ты? Тебе с ней, как с дерьмом можно обращаться, а она должна была все молча терпеть? Да пошел ты! И все эти жалкие оправдания унеси с собой, а затем утрамбуй их хорошенько в свой бессовестный царский зад!
Внутри меня бушевал настоящий двенадцатибалльный шторм. Я ненавидела его! Ненавидела так сильно, что хотелось ударить. По смазливому лицу. До крови! Чтобы он хоть немного почувствовал то, что чувствуют люди, с которыми он играл в свои жестокие игры.
Но больше всего я ненавидела себя. За то, что когда-то позволила ему приблизиться. За то, что разрешила этим идеальным губам целовать меня. За то, что где-то в самой глубине души, под слоем ярости, я верила, что в этом парне есть что-то хорошее.
Я снова рассмеялась.
— Боже, какой же ты жалкий, Каха. Ты просто ходячий мем! Ты облил дерьмом девчонку, которая поверила, что твое мужское слово, что-то да значит. А потом облил дерьмом меня. Просто потому, что ущемился. Маленький обиженный мальчик решил поставить наглую строптивую девчонку на место и организовал ей публичную порку. Думаешь, я не знаю, что та анкета на сайте и аукцион по продаже моей девственности — это тоже твоих рук дело?
— Чего? — вытаращил Царенов на меня глаза, да так натурально, что я поразилась его актерскому мастерству.
— Проснись, Каха, ты обосрался! Тебя слили, как воду в унитазе!
— Я, по-твоему, совсем, что ли, конченый урод? — огрызнулся парень, а я окончательно вызверилась.
— Да! Ты! Конечный! Урод! — закричала я, выплескивая все свое бешенство и обиду. — Чего ты приперся сюда с этими трупами цветов, а? Давай, говори, чего тебе надо от меня? Чтобы я переспала с тобой? Сколько раз, м-м? Один? Пять? Десять? Сколько мне необходимо это сделать, чтобы ты закрыл свой гребаный гештальт и наконец-то отстал от меня?
— Успокойся, — попытался он схватить меня за руку, но я лишь хлестко отбила его конечность и оскалилась.
— Да пошел ты, Царенов! Я лучше сдохну, чем опущусь до твоего уровня, ясно? Пусть меня хоть каждый день обливают помоями в ваших этих чатиках, но я никогда даже близко не посмотрю в сторону тебя и тебе подобных! Просто потому, что ты — не мужик! Ты — пакость! Ты — паразит! Ты…
Договорить я не успела.
Меня перебил мат. Громкий! Трехэтажный.
Наконец-то этого мажористого божка доставили мои речи.
А потом Царенов смачно швырнул букет в урну и рассек ладонью воздух, заставляя меня замолчать.
— Да все с тобой понятно, Крапивина, можешь дальше не рвать глотку.
Мы врезались друг в друга глазами. Я — устало. А он — в бешенстве и с противной, циничной усмешкой. И то, что он наговорил дальше, просто вынесло меня в астрал, заполняя душу вязкой, стылой, перебродившей жижей острого разочарования. И да, я знала, что он вот такой — пустой. Но увидеть его истинное лицо было…
Почему-то почти невыносимо.
— А, знаешь, да, — рассмеялся он, а затем принялся с ядом цедить слово за словом, — живи теперь с этим. Я хотел тебя, Марьяна. И почти получил. С полпинка вообще, если бы тогда нам не помешала Вероника. Я бы тебя трахнул прямо там, стоя у стены в душевой.
— Ну ты и мразь, Царенов! — покачала я головой,
— Зато честный. Или что, разве ты не этого хотела, м-м? Конечно, этого, иначе ты бы не кончала на мои пальцы, — он издевательски ощерился мне в лицо, а у меня горло забил огромный, горький ком, который не давал мне вздохнуть полными легкими.
Я дернула плечом и хотела было уже обойти его по широкой дуге и скрыться, но жесткие пальцы впились в мою руку, а потом меня с силой впечатали в холодную металлическую дверь подъезда. И лицо парня, злое и взмыленное, с расширившимися зрачками оказалось всего в паре сантиметрах от моего. Пока он и вовсе не боднул меня лбом.
А мне дурно стало, потому что мы задышали с ним одним на двоих воздухом. Горячим. Тяжелым. Токсичным!
— Куда побежала, красотка? Я ведь еще не всю честность на тебя излил.
— Отвали, — брыкнулась я, но он только сильнее прижал меня своим поджарым, тренированным телом. Почти двухметровая туша полностью накрыла меня, не оставляя ни единого шанса вырваться.
— Нет уж, мы договорим!
— Сволочь!
— Еще какая, — прошипел он, а затем преступно медленно, но неотвратимо и с улыбкой маньяка, сократил расстояние между нами и куснул меня за губу. А затем просто взял, пришпилил меня за шею и подбородок, заставляя запрокинуть голову.
И накинулся в каком-то диком поцелуе, от которого у меня перегорели последние предохранители на моей многострадальной выдержке.
И да. Да, черт побери!
Он силой заставил меня открыть рот, а затем языком над ним надругался. Грязно! Жестко. Бесстыже! Глубокими, влажными толчками он снова и снова мучил меня. Рычал! И все продолжал издеваться надо мной. Накачивал своим запахом и вкусом.