В плохих парней не влюбляются (СИ), стр. 48
Вся в мурашках.
За ребрами трансформаторной будкой натужно гудело сердце.
По венам бродило колючее электричество, заставляя меня нервно елозить по сидению и почти до крови кусать и без того искусанные губы.
В груди то было удивительно легко и свободно, то все внезапно обмирало в ужасе перед неизвестным будущим.
А еще меня почти до невменоза пугала новая встреча с чертовым царем горы. Я не хотела ее и отчаянно ждала одновременно. Чтобы показать этому венценосному негодяю, что он меня не сломил. Вот же — на мне даже царапины от его жестоких экспериментов не осталось.
Я все утро готовилась к этой встрече, а до этого ночь не спала — крутилась с бока на бок, представляя себе, как именно это будет. Как он посмотрит на меня. Как я сделаю вид, что его не замечаю. Равнодушно пройду мимо. А затем буду бесстрастно смотреть, как его мелко шинкуют и отправляют в расход. Без жалости — точно так же, как и меня.
Наконец-то машина притормозила у института.
Отец еще что-то ободряюще мне выговаривал, поучал и давал советы, как одним только взглядом утереть нос всем моим врагам. Но я уже его не слышала. Меня резко и мощно окатило изнутри крутым кипятком, волоски на затылке встали дыбом, а сердце тревожно дернулось в груди.
А затем сорвалось вскачь…
Я открыла дверцу автомобиля. Сделала глубокий вдох. И пошла на ватных конечностях на этот своеобразный эшафот, где меня должны были даже не помиловать, а полностью оправдать.
Я старалась не встречаться ни с кем глазами. А ведь на меня смотрели.
Удивленно.
Недоуменно.
С явным пренебрежением.
Но я ждала только одного взгляда — карих глаз. Чтобы встретиться с ними и победно улыбнуться в лицо своему врагу, мысленно посылая ему четкий сигнал: "выкуси!". Да только его нигде не было видно.
Уже на крыльце от кого-то послышалось злое:
— Какого черта она тут делает? Ее же отчислили…
И в раздевалке тоже:
— Приперлась? И как только совести хватило, а?
— Офигеть! С кем приходится учиться!
А затем разговоры, шепотки и прицельный огонь из всех орудий по моей персоне разом прекратился, потому что по громкой связи прозвучало объявление:
— Внимание! Внимание! Всех студентов первого и второго курса ФЭН* очной формы обучения и преподавателей просим собраться в актовом зале! Повторяю…
Я тут же припустила туда, куда было сказано. В просторном помещении с высокими потолками и бесконечными рядами обитых бархатом стульев уже было негде яблоку упасть. А еще тут стоял почти невообразимый гул сотен голосов, из которых можно было вычленить удивленные выкрики:
— А что случилось?
— Кто-нибудь знает, что происходит?
Тут же я заметила и до боли знакомые лица. Толмачеву, которая увлеченно с кем-то переписывалась в телефоне, болтая ногой и дуя огромный пузырь из жевательной резинки. Ее стаю шакалят. Непривычно хмурого Исхакова, который полировал меня недобрым взглядом исподлобья. Рядом с ним Асхадов и Бенедиктов.
Кахи нет.
По позвоночнику прокатилась электрическая волна, которая осела где-то в животе болезненной, нервной пульсацией. Я против воли все-таки закрутила головой, разглядывая море лиц, но нужное так и не нашла.
Его. Тут. Не было!
Я рухнула на первое попавшееся свободное место в первом ряду. Стиснула кулаки так сильно, что побелели костяшки. Прикусила губу почти до крови. Вздрогнула, когда рядом села Рюмка. Сухо мне кивнула и буркнула:
— Привет.
И точно так же, как и я, слепо уставилась в никуда, пропуская напряженные минуты через себя. Я нахмурилась и решила хоть как-то отвлечься разговорами:
— А Юрка где? — повернулась я к Сафоновой и задала вопрос. Но она даже не шелохнулась, лишь безэмоционально выдохнула односложный ответ.
— Без понятия.
И все.
Дальше прозвучал звонок, призывающий всех к тишине. А затем на сцену вышел Строгин и решительно двинулся к трибуне. Встал. Легонько щелкнул по микрофону, проверяя, включен ли он. Сглотнул, вытирая со лба пот белоснежным платком.
А затем врезался в меня пустым взглядом.
И заговорил.
— Уважаемые студенты и преподаватели! Я собрал вас здесь сегодня, чтобы сделать крайне важное заявление. Итак…
Он прокашлялся. Облизнулся, вытягивая губы трубочкой. Медленно и протяжно выдохнул и только тогда снова заговорил.
— Как вы все уже знаете, в начале этой недели в стенах нашего заведения произошел вопиющий случай нарушения принципов чести и человеческого достоинства. Что ж. Должен признаться всем вам, что мои первоначальные выводы оказались абсолютно ошибочными и Марьяна Крапивина, студентка первого курса была подвергнута наказанию и отчислению, которого никоим образом не заслужила.
В зале послышался свист. Все загудели. Загалдели.
Рюмка схватила меня за руку и изо всех своих тщедушных сил сжала мои онемевшие, ледяные пальцы, давая понять, что рядом. Но я почти не замечала ее поддержки. Я вдруг четко и как никогда ясно поняла, о чем все это время говорил мне отец.
О том, как это бывает здорово — заставить человека позорно и прилюдно признать свою вину.
И я впервые за неделю искренне улыбнулась, пока в моей голове калейдоскопом проносились все те разы, когда именно меня снова и снова обвиняли в агрессии, недостойном поведении, драках и склоках. А теперь вот — глядите! Как сладко может петь соловей, когда ему прищемили яйца.
Музыка для моих ушей…
И нет, мне было не стыдно наслаждаться всей этой ситуацией. Ни капельки, черт возьми!
— В результате проведенного тщательного расследования, было установлено, что источником клеветы выступил совсем другой студент, но тоже учащийся нашего института.
И снова зал взорвался почти оглушительным ревом, который едва удалось подавить.
— Стало известно, что Марьяне Крапивиной создали фейковую страницу с конкретной целью опорочить ее доброе имя. Как вы прекрасно понимаете, подобные действия категорически несовместимы с высокими стандартами нашего учебного заведения.
— Кто это сделал? — послышался крик из зала, но Строгин лишь поднял руку, призывая всех к тишине.
— Я, как ректор института, беру на себя ответственность за произошедшую ситуацию. Так же я полностью признаю свою ошибку и подчеркиваю, что излишне поспешно принял несправедливое решение. А еще я от всего сердца прошу у Марьяны Крапивиной прощения за свой поступок. Он не делает мне чести!
Строгин стих. Нервно поправил галстук, но больше никто ничего не говорил. Все молчали. Абсолютно все! Воцарилась просто оглушительная гробовая тишина. Всем было как будто бы все равно, что этот мелкий, позорный человечишка расщедрился на извинения.
— В связи со всем произошедшим и во имя недопустимости подобных инцидентов в будущем, я принял ряд непростых, но необходимых решений.
Но всех интересовало другое.
— Назовите имя! — заорал кто-то из зала.
Вот и вся реакция…
— Первое — Марьяну Крапивину полностью реабилитировать в институте и вернуть к обучению. Второе — провести комплекс мероприятий по усилению мер безопасности и защиты репутации учащихся. И наконец-то третье, но самое главное — немедленно отчислить того, кто совершил это преступление. Итак, своей волей объявляю, что студент второго курса Юрий Сафонов более не является нашим учащимся…
Кажется, у меня в черепной коробке что-то с треском порвалось. В глазах потемнело. А легкие застопорились, внезапно разучившись качать живительный кислород. Я в шоке приоткрыла рот, и остальные слова Строгина слышала будто бы из-под толщи воды, полностью игнорируя то, что рядом мне на ухо шептала Юлька:
— Прости, Марьяша! Прости! Я не знала. Клянусь! Прости меня. Прости, пожалуйста, мне так стыдно…
О-хре-неть!
Марьяна
— За что простить? — на полнейшем автопилоте выдохнула я вопрос, все еще слепо смотря на сцену, но ничего перед собой не видя. От шока и ступора картинка перед глазами смазалась в уродливую грязную кляксу.