В плохих парней не влюбляются (СИ), стр. 33
Жесть!
Лютая дичь!
Я не верила, что это все дерьмо со мной происходило на самом деле. Это просто какой-то дурной сон! Жуткий, непотребный кошмар! И в реальности мне лишь привиделось, что Царенов был здесь со мной и делал своими пальцами странные вещи.
А я ему позволила, черт побери!
И мне бы было легко поверить, что все это плод моей больной фантазии, если бы колени до сих пор не были бы ватными, а внутри меня не бродила чистая лава, все еще туманя мозги и заставляя сердце даже не биться в груди, а колошматить на предельных скоростях. Как одержимое!
Боже ты мой!
И вообще, что это было, а? Вот это крышесносное ВАУ, которое зародилось тлеющими угольками внизу живота, а затем разгоралось все сильнее и жарче до тех пор, пока не спалило меня дотла, разнося по венам дикий огонь какого-то болезненного наслаждения? И сейчас мне казалось, что я одновременно стала звенящей от пустоты, но в то же время была переполнена под завязку каким-то сладким, вязким сиропом.
Я что же испытала…?
О, нет, нет, нет!
Не может быть! Пф-ф-ф…
Я не могла так низко пасть, тем более от грешных манипуляций протухшего Альфа Кебаба. Не могла и все тут! Но вот от стыда веки сами схлопнулись, а перед мысленным взором так некстати закрутились картинки того, что тут только что случилось между мной и Кахой Цареновым — первым бабником потока.
Это ведь он вломился в душевую. И он набросился на меня, словно одичалый мартовский кот. И почти все получил с полпинка. Он же и язык снова в мой рот почти до самой глотки сунул, наяривая им так сильно, что у меня серое вещество в черепной коробке взбилось в густую пену. А потом он содрал с меня полотенце…
О, блин!
И руки свои сунул туда, куда совать их должен был лишь тот парень, кого я бы полюбила всем своим сердцем. Кому бы доверилась. Кто бы ни распял меня, как позорную пятиминутку, стоя в душевой под потоками горячей воды, а с кем бы это было почти, как волшебство.
Возможно, что даже на кровати с лепестками роз. И по моему безоговорочному согласию!
А не вот это вот все…
Где-то тут извилины мои бедовые худо-бедно, но начали вставать на свои места, и на меня многотонным составом понесся адреналиновый откат, который совершенно точно должен был меня размазать от чувства разочарования к самой себе. Ну вот как я могла?
Как?
— Марьяна, с тобой все хорошо?
Ух, ты ж, мать моя женщина! А я и не заметила, что в помещении все еще была не одна. На меня уже без прежнего осуждения таращилась преподаватель физкультуры, подходя ближе и взирая так, будто бы по мне туда-сюда прокатился асфальтоукладчик, а вовсе не бессовестные шары Кахи Царенова.
— Нормально, — прохрипела я, ужаснувшись оттого, каким сиплым стал мой голос.
— Девочки из параллельной группы видели, что к тебе сюда проник парень, и доложили мне. А я вот — спасла.
Семен Семеныч! Точнее, Лола Толмачева! Вот уже второй раз к ряду эта девчонка за волосы вытаскивала меня из фатальной передряги. Разве это не повод расцеловать ее в обе щеки и признать в любви?
— Спасибо вам, Вероника Игоревна.
— Ты мне лучше скажи, тебе не причинили никакого непоправимого вреда? — нервно прикусила нижнюю губу преподавательница.
— Нет.
— Просто, если это так, то нужно все же сообщить о данном инциденте психологу института и ректору. Иначе у меня будут большие проблемы, если ты понимаешь, о чем я говорю.
— Я понимаю, — кивнула я, оборачиваясь надежнее в мокрое полотенце и отмечая, что я с ног до головы обсыпана колючими мурашками, — проблем не будет. Зуб даю.
— Ладно…
Мы еще несколько секунд стояли напротив друг друга. Я выключила воду и сложила руки на груди. Меня начало мелко и неприятно потряхивать. Зубы застучали, но не от холода.
От стыда!
И еще почему-то хотелось плакать. Сильно. Навзрыд. И не спрашивайте меня почему!
— Могу я проводить тебя до раздевалки, Марьяна? — еще ближе подступилась ко мне Вероника Игоревна, и я кивнула, а затем пошла за ней, пока мы не преодолели все помещение душевой и не вышли в коридор, а там уж спустя всего лишь несколько метров очутились в раздевалке.
Именно там я наконец-то и осталась одна. А там уж закрыла лицо ладошками и застонала в голос, снова, снова и снова переживая в памяти все то гадство, что мне довелось испытать из-за бессовестного Царя. Буквально все!
Прикосновения…
Поцелуи…
А потом…
Черт!
Я уже говорила, что ненавижу пальцы Царенова больше, чем его самого? А это так и есть, потому что… Блин!
Так, Крапивина, соберись, тряпка! Тебе нельзя больше об этом думать!
Я отхлестала себя по щекам, а затем быстро оделась и высушилась. Но выйти из раздевалки по понятным причинам опасалась. Но на мое счастье, у выхода из спортивного крыла меня ждала все та же Вероника Игоревна, а затем великодушно сопроводила меня из института, за что я была ей безмерно благодарна.
Разумеется, все мои рецепторы визжали дурниной, чувствуя, что враг где-то близко. А уж когда мы оказались на улице, и я увидела Царенова собственной персоной, который рьяно расхаживал неподалеку от той самой машины, где меня уже битый час дожидался водитель, то и вовсе едва ли погасила в себе протестный вопль.
Переоделся, гад блохастый!
Перышки почистил.
А когда увидел меня, то оскалился хищно и, без шуток, сверкнул своими подлыми, наглыми и беспардонными глазищами так, что мне захотелось в моменте его придушить. Эта сволота был при козырях! Ну, еще бы!
Развел меня на тисканья, как доступную лохушку, и радовался теперь, словно мамин тугосеря. Почти в ладоши хлопал!
— Марьяна, я провожу тебя, — спохватилась Вероника Игоревна, видя, что Царенов весь клубится от нетерпения вновь вонзить в меня свои ненасытные клыки.
— Я сама, — кивнула я решительно.
— Точно?
— Да. Если что, то меня водитель подстрахует.
— Ну, хорошо, — после недолгого раздумья выдала женщина и припустила прочь, явно радуясь тому, что я вышла за периметр вуза и она более не была за меня в ответе.
Плевать!
Но мне уже было не до нее. Я, смело чеканя шаг, двинула вперед, как локомотив, пока не поравнялась с тем, кто еще недавно легко и непринужденно пробил мою броню. Но я нарастила новую и была решительно настроена держать оборону до конца.
— А ну, стоять! — прихватил меня Царенов за руку, когда я попыталась пройти мимо него.
Но я лишь стряхнула его грабарку с себя отточенным движением и припустила дальше. Вот только далеко уйти не вышло.
— Мара, я кому говорю?
— В сад послан, — огрызнулась я.
— Ни хрена!
— Попробуй. Тебе понравится, — спокойно произнесла я и дернула на себя автомобильную ручку на двери.
Но юркнуть в салон не успела.
Царевич резко потянул меня на себя и форменно прошипел мне в лицо:
— К чему этот цирк, Крапива? Меня штырит от тебя. Тебя колбасит от меня. Чего тебе еще-то надо, скажи? Я же весь твой! Смотри!
А я выдохнула устало, спокойно скинула его руку с себя и максимально внятно выговорила.
— Ты мне не нужен, Каха. А жалкие физиологические инциденты давай просто опустим.
— Еще блестящие предложения будут! — гаркнул он, а я закатила глаза.
— Ты меня утомил.
— Да? — как-то вдруг зло усмехнулся парень, делая от меня шаг назад, и смерил циничным, царапающим до нутра взглядом.
— Да, — нечеловеческим усилием воли заставила я себя не орать, а отчеканить это слово безапелляционно.
— То есть ты прям вот уверено в своем решении, м-м?
— Абсолютно, — кивнула я.
— Ну, тогда я тебе тоже кое-что скажу со всей уверенностью.
— Давай, Каха, рожай резче — и разбежались, — потрясла нетерпеливо я рукой в воздухе.
А Царенов приблизился к моему лицу вплотную и процедил так, что мне на секунду стало по-настоящему страшно:
— Запоминай, моя хорошая: ты будешь, либо со мной, либо ни с кем. Это я тебе обещаю…
Развернулся и пошагал прочь.