В плохих парней не влюбляются (СИ), стр. 19
Теперь, наверное, этот недорезанный аппендикс вообразит себе, что это что-то, да значит.
Что его морда самовлюбленная могла бы мне понравиться. И что я лишь цену себе старательно набиваю прежде, чем дать ему зеленый свет. Блин, вот я глупая гусыня!
Но стаканчик все же до конца добила, мысленно повторяя себе, словно священную мантру о том, что я более ни за что на свете и даже если мне за это заплатят, не полезу на страничку к кареглазому мартовскому коту. И уж тем более не стану залипать на его все эти его выдающиеся части тела.
Мне что, заняться нечем?
Пусть он хоть в лепешку расшибется со своими дурацкими ухаживаниями и скупит все рекламные баннеры в столице. Ничто не вечно под луной, вот и невыносимый мажор с явной манией величия выдохнется рано или поздно.
А я точно не собираюсь становиться очередной поматрошенной и брошенной галочкой в бесконечной коллекции разбитых девчачьих сердец Кахаслава Непрекрасного и Непримудрого.
Короче, накрутила я себя, как следует. На славу! Так, что, кажется, мысленно прокляла не только надоедливого царевича, но и всю его семью до седьмого колена. Нечаянно! Не стоит думать обо мне плохо. Это вышло совершенно случайно. Да и вообще, не я виновата в том, что Шарик у нас балбес.
Вот в таком душевном раздрае я и добралась до вуза. Выдохнула напряжение и приготовилась к очередной схватке с тенью. А там уж торопливо припустила к главному входу. Но уже будучи рядом с раздевалкой, существенно замедлилась, а потом и вовсе притормозила.
Судя по оголтелому визгу, внутри тусовалась местная ошалевшая дива — Лола Толмачева со своим гаремом из заклятых, завистливых подружек. А я и не знала, как быть. Потому что, по всей видимости, там снова унижали мою подругу. Вот только защищать мне ее запретили.
Я неуверенно переступила с ноги на ногу, до боли прикусив щеку изнутри, и только уже было потянулась к дверной ручке, чтобы все же переступить порог раздевалки, но снова замедлилась, замечая субтильную фигурку, мелькнувшую за высокой кадкой с деревом в конце коридора.
Присмотрела и выдохнула.
Рюмка.
— Ты чего тут окопалась? — спросила я у девушки, добравшись до нее и усевшись рядом с ней на широкий подоконник.
— Толмачева сегодня не в настроении. Я решила не рисковать своей шкуркой, — пояснила Юлька.
— Кто обидел принцессу? — вопросительно приподняла я брови и дурашливо скривилась.
— Царь.
Пф-ф-ф!
— Корону не поделили? — хохотнула я, доставая из сумки кислого мармеладного червяка. Сунула один в рот Юльке. Второй — себе. Зажмурилась от удовольствия.
— Если бы. Каха снова кинул Лолу.
— Снова? — напряглась я.
— Ну, да. Я же говорила тебе, что его порой клинит и он временно дает Толмачевой отставку, чтобы покуролесить на стороне. Потом нагуляется и снова к ее ногам бежит, как верный и преданный пес.
Вот как…
— Устроили шоу на парковке. Минут как десять тому назад. Лола орала Кахе, что ей осточертела его блудливая натура и все эти его резиновые "пятиминутки", которых он неистово натягивает на свой "глобус" пачками. А тот лишь щелкнул ее по носу и выдал, что она должна радоваться и уйти в чертов загул, избавившись от такого малопривлекательного балласта.
— Высокие отношения, — пробормотала я.
— Интересно, кто она? — усмехнулась Рюмка.
— Она? — недоуменно нахмурилась я.
— Ну, новая жертва Царенова, — пожала плечами Сафонова.
А я пожевала губы и все же решила кое-что для себя прояснить. Ну так, чисто на злобу дня, не более.
— Кстати, о птичках. Слышала вчера разговор двух девчонок в библиотеке. Они как раз обсуждали этого вашего Казанову на минималках. Так вот, одна авторитетно и с пеной у рта вещала другой, что Лола и Каха — просто друзья детства. Считай, что молочные брат с сестрой. И сказал ей это все не абы кто, а сам Царь. Прикинь?
Юлька на этом месте резко ко мне повернулась. Замерла. Прищурилась. А затем смерила меня долгим, до ужаса пронизывающим взглядом. Неприятным, аж жуть!
А дальше выдала:
— И давно Царенов тебе эту фантастическую лапшу на уши развесил, Марьяна? А главное — когда успел? Вы же без году неделю знакомы. Кого там — сегодня пятый день!
Вот же черт!
Да, да, я не умела врать. Каюсь! Двоечкой по кумполу мочить — это было по мне. А вот эти все социальные игры — не мое.
— Да ну тебя, — отмахнулась я, рассмеявшись, — зачем мне врать?
— Затем, что ты очень красивая, Марьяна. Тебя две первые недели сентября не попытался склеить разве что ленивый. Так что не надо мне тут ля-ля. Каха бы тебя точно не пропустил. А значит, уже начал плести вокруг тебя свою паутину. Что, уже звезду с неба в твою честь назвал? Еще нет? А может, на кране в твое окно с букетом белых роз влез? Что, тоже еще не успел? А может…
— Юль, перестань! — шикнула я на подругу.
— Это ты перестань, Крапивина. Царенову впору методички писать, как добиться девушку и разложить ее в коленно-локтевой за пару дней. А потом, когда огонь "первой любви" пройдет, он снова побежит к своей "сестренке" и примется на глазах у всего института запихивать язык ей в рот и по темным углам выбивать из ее рта томные стоны.
— И сколько раз он это проворачивал? — скривилась я.
— Овердофига, Марьяна, — закатила глаза Юлька и изобразила рвотный позыв.
— И Лола спокойно жрет все это дерьмо? — в полнейшем непонимании развела я руками.
— Любовь зла, моя милая.
— Да уж…, — устало потерла я виски, по которым болезненно заухала вскипевшая от неприятия кровь.
Ну, потому что, какого художника, а? Фу! Просто фу!
— Расскажешь, что он сделал, Марьяна? — заговорщически пихнула меня Сафонова.
— Да ничего такого, — пожала я плечами.
— Ну же, колись. Или клянусь, я прямо здесь и сейчас помру в самом расцвете лет от острого приступа любопытства, — и рассмеялась.
И я вместе с ней.
— Ну, такое, — дернула я подбородком, — сначала просто подвалил после занятий и позвал на свидание. Потом начал в сети строчить и в друзья набиваться. Кофе сегодня под дверь мне припер. А еще…
— Что?
— На здании мою фотку подсветил с какой-то ванильной лабудой и рекламные щиты выкупил, призывая сказать ему "да".
— Какая эпическая кринжатина, — сморщила нос Сафонова.
— Не говори, — закивала я, соглашаясь с тем, как бредово все это звучало.
— Надеюсь, ты всем этим пылепусканием в глаза не впечатлилась, Марьяш? — участливо и с некоторой степенью жалости глянула на меня Юлька, а я фыркнула.
— Я похожа на дуру?
— Честно? Нет! Поэтому я за тебя и переживаю. Иначе мне было бы плевать совершенно, что ты со стопроцентной вероятностью станешь еще одной из тех, кого поимел и бросил наш Царь-царевич, Король-королевич.
— Юль, ну все!
— Просто он обалденный. И все девочки писаются от него кипятком. Вот я и переживаю.
— Все будет нормально, — отдала я ей под козырек.
— Будет, да. Если ты ни в коем случае не станешь ему верить, Марьяна. Потому что Каха — лжец восьмидесятого уровня. И вообще…
— И вообще, — дернула я за прядку подругу, — я устала о нем говорить. Давай переведем тему, я очень тебя прошу. Иначе меня стошнит.
Как раз в этот момент из раздевалки выпорхнула толпа девчонок под предводительством Лолы Толмачевой. И мы с Юлькой тут же припустили в ту сторону, так как до звонка оставались лишь жалкие пять минут.
Пулей переоделись. Переобулись. И погнали дальше.
Но спустя два лестничных пролета притормозили, потому что у Юльки развязались оба шнурка на ботинках. И пока она по новой себя шнуровала, то, запыхавшись, спросила:
— Через две недели в Лужниках концерт Вани Дмитриенко. Отец подарил мне билет в VIP-ложу, но, честно говоря, я не хочу идти туда одна. Пойдешь со мной?
— На Ваню я бы сходила, — потянула я и тут же полезла смотреть стоимость билетов.
Нашла. Нервно сглотнула. Офигела!
Вот только сказать, что для меня это за гранью, язык не повернулся. В вузе никто не знал, что я по факту из обычной семьи со среднестатистическими доходами, а личный водитель — это лишь подачка с барского плеча моего биологического отца, который долгие годы задвигал меня на полку.