Путь к бессмертию. Дилогия (СИ), стр. 3

— Не забудь перевести до конца недели.

— Если не будешь платить, будут последствия.

— Не думай, что тебе это сойдёт с рук.

Суд и увольнение сломали мою жизнь. Но ее голос делал хуже — он ломал меня самого.

После каждого разговора я чувствовал, будто изнутри вынули ещё одну часть, без которой всё равно приходится как-то двигаться, говорить, есть, платить по счетам.

И вот теперь я стоял на крыше.

Уже не тот Алекс, который верил в любовь, труд и обещания. Любовь оказалась поводком, который я сам позволил надеть. Труд стал лопатой, которой я выкопал яму. Обещания превратились в оружие, которым меня же и добили.

За эти полгода я изменился так сильно, что иногда смотрел в зеркало и думал: а если тот человек, которым я был раньше, действительно умер? Может, всё, что осталось, — это оболочка, которая по привычке просыпается, ест, спит и отвечает на сообщения из банка.

Ветер усилился. Я подошёл к самому краю. Носки ботинок нависли над пустотой.

Странно, но страха почти не было. Сердце билось тяжело и медленно, будто тоже устало. Колени не дрожали, дыхание не срывалось. Всё происходило слишком спокойно, словно я просто подошёл к двери, за которой больше не будет ни боли, ни звонков, ни унижения.

В тот миг я думал не о Елене. Не о Максе. Не о суде. Даже не о Мии. Я думал о том, что всю жизнь шёл вперёд, ни разу по-настоящему не спросив себя, ради чего.

Ради женщины, которая предала меня ещё до того, как надела кольцо? Ради ребёнка, которому я был нужен только как источник денег и подарков? Ради дома, который так и не стал моим? Ради работы, которая вежливо вышвырнула меня, как только я перестал быть полезен?

Я сделал вдох. Потом ещё один.

Мне правда хватало решимости. И отчаяния тоже хватало. Я был в состоянии шагнуть. Именно это оказалось самым страшным: не желание умереть, а ясное понимание, что я уже могу это сделать.

И вдруг где-то под этим холодным спокойствием поднялась другая мысль.

Я не хочу умирать.

Не так. Не из-за них. Не потому, что они победили и загнали меня на край. Если во мне осталось хоть что-то живое, оно не должно закончиться здесь, на мокрой крыше, под равнодушным небом.

Я хотел жить хотя бы для того, чтобы однажды перестать быть жертвой этой истории. Собрать себя по кускам. Доказать не Елене, не Максу и не суду, а самому себе, что моя жизнь не обязана завершиться на их лжи.

Я сделал шаг назад.

Потом ещё один.

Губы сами собой дрогнули в кривой, болезненной усмешке. Какая ирония: я поднялся на крышу, чтобы умереть, а нашёл причину жить.

— Идиот, — хрипло сказал я самому себе.

Я развернулся, чтобы уйти, и в этот момент нога скользнула.

На крыше был тонкий, почти невидимый налёт талой изморози. Каблук ушёл в сторону, тело повело назад, и мир дёрнулся так резко, будто кто-то вырвал его из привычного положения. Воздух выбило из груди. Я вскинул руки, пытаясь за что-нибудь ухватиться, но пальцы только скользнули по мокрому бетону.

Пустота ударила в спину.

Город перевернулся. Небо оказалось внизу, огни — наверху, а я летел между ними, нелепый и беспомощный, как сорвавшаяся с нити марионетка.

В это короткое, страшное и почему-то бесконечное мгновение я понял две вещи.

Первое: почти все мои проблемы действительно можно было решить. Не быстро, не легко, не без боли, но можно.

Второе: теперь было слишком поздно.

Потому что все мои проблемы можно было исправить. Все, кроме одной.

Я уже падал.

«Я не хочу умирать», думал я, но мир, как и прежде, не собирался отвечать на мои мольбы.

И если возвращаться к вопросу, с которого началась эта ночь, то да: падать с огромной высоты оказалось больно.

Очень больно.

Глава 1

В мире бесконечных войн, где человеческая жизнь нередко стоила дешевле скота, существовало множество стран, областей и провинций, о которых великие люди вспоминали только тогда, когда им требовались налоги, зерно или новые тела для чужой армии.

Деревня Ляньси в провинции Цинчжоу была именно таким местом.

Мимо неё проезжали торговцы, морщили нос чиновники, иногда останавливались сборщики податей, а всё остальное время деревня жила сама по себе. Небольшая, бедная, вечно пахнущая дымом, мокрой землёй, кислой соломой и куриным помётом. Весной здесь месили грязь босыми ногами, летом ругались из-за воды, осенью считали мешки с зерном так, будто от этого зависела судьба мира, а зимой просто старались дотянуть до тепла.

Обычная деревня.

Если не считать горы.

За Ляньси, чуть в стороне от полей и редкого леса, поднималась Цилиньшань. По меркам этого мира она не была особенно высокой. Не та гора, о которой пьяные поэты складывают стихи, а странствующие рассказчики врут у костра, будто на её вершине скрыта секта бессмертных. Просто тёмная каменистая громада с упрямыми соснами на склонах, трещинами в сером камне и ветром, который даже летом умудрялся оставаться холодным.

Но для жителей Ляньси это была не просто гора.

Старухи у колодца шептали, что много веков назад туда рухнул труп Ци-Линя, поверженного бессмертным. Охотники, возвращаясь без добычи, плевали через левое плечо и уверяли, что в верхних расщелинах по ночам до сих пор слышно, как в камнях ворочаются кости священного зверя. Пьяницы клялись, будто во время грозы на вершине вспыхивает багровый свет, и это вовсе не молнии, а кровь древнего существа, которая так и не высохла. Матери пугали детей: не ходи выше чёрного уступа, а то разбудишь гнев Ци-Линя.

Деревенские мужики, конечно, делали вид, что во всё это не верят. Но ни один из них не строил дом слишком близко к горе. На всякий случай.

Я вцепился в эту легенду всем детским упрямством.

Дети вообще умеют хвататься за глупости с такой серьёзностью, какой взрослым часто не хватает даже для важных дел. А мне особенно хотелось верить, что рядом с нашей грязной, бедной, никому не нужной деревней может скрываться что-то великое.

Почти всё детство я провёл на Цилиньшань.

Лазал по камням, сдирал ладони до крови, рвал одежду о кусты, заглядывал в расщелины, искал блестящие чешуйки, древние кости, засохшую кровь, рога, пещеры, руины — хоть что-нибудь. Любой след, любое доказательство того, что сказка не просто сказка.

Тогда я ещё называл Ци-Линя драконом. Честно говоря, разницы я не понимал. Для меня это было одно и то же: нечто древнее, могучее и настолько далёкое от человеческой слабости, что рядом с ним обычная жизнь казалась вознёй муравьёв в пыли.

Я искал этого мёртвого зверя не только из любопытства. Наверное, мне нужен был повод поверить, что моя жизнь не закончится там же, где началась. Не в грязи. Не в бедности. Не в деревне, где каждый день похож на предыдущий настолько, что кажется, будто время здесь ходит кругами.

Позже я понял простую вещь: у каждой дыры в этом мире есть своя великая ложь.

Где-то рассказывают, что в старом колодце спит дракон. Где-то клянутся, что на соседней скале остался след от пальца бессмертного. Где-то уверяют, будто за рощей живёт тысячелетняя лисица, которая крадёт души и мужчин. Людям нравится думать, что их захолустье связано с чем-то великим. Что их грязь — не просто грязь, а почти священная пыль. Что серость вокруг — лишь оболочка, под которой прячется судьба.

Это удобно. Красиво. И почти всегда враньё.

Так что да, со временем я понял: история о трупе Ци-Линя, скорее всего, была такой же деревенской сказкой, как сотни других. Но в детстве я бегал по этой горе так, будто именно от меня зависело, успею ли я найти истину раньше, чем она окончательно окаменеет.

Меня зовут Мин Хао. Это имя мне не дали при рождении, но здесь все зовут меня именно так.

Правда, никто в Ляньси не знает, что когда-то у меня было другое имя.

Я был Алексом. Мужчиной, который в один день нелепо умер, сорвавшись с крыши, а вместо забвения открыл глаза в деревне Ляньси, в теле трёхлетнего мальчишки.