Как Белка и Стрелка в космонавты ходили, стр. 4
– Не тяните!
– В общем, дословно как-то так: «Бросай курить – вставай на лыжи!».
И тут я опять подумала, что у дяди Арама помутнение рассудка. Что за чушь? Какие лыжи? И курить я отродясь не пробовала, в отличие от Белки. Вот ей-то это вообще было ни к чему, с ее гландами.
– Сима, я думаю, папа имел в виду, что тебе лучше уехать. Встать на лыжню – это иносказание. В самом деле, съезди на годик в Европу, по обмену! Я организую. Подтянешь английский…
– Мне еще год учиться, практика, экзамены, диплом. Какая Европа? Нет уж, мой дом – моя крепость, – нахмурилась я, – Возможно, вы преувеличиваете опасность. Может, вас действительно ограбили?
Тут дяде Араму позвонила недовольная русская жена, и он спешно отчалил, взяв с меня обещание держать его в курсе событий. Я хотела позвонить мамуле, но время было позднее, потому разговор было решено перенести на утро.
***
Ночью мне плохо спалось, я ворочалась и вздыхала. Задремав, увидела себя на лыжах и с трубкой в зубах. Кольца дыма, которые я выпускала, окутали все туманом, и вдруг из этого тумана выплыла Белка в скафандре, призывно махающая мне рукой. Сон был весьма реалистичный, я даже услышала запах дыма и проснулась.
Оказывается, на моей кухне уже хозяйничала Белка. Она жарила блины, а сковорода нещадно чадила.
– Чуть свет уж на ногах! И я у ваших ног, – ехидно процитировала я Грибоедова, ухватила блин и пошла звонить мамуле.
– Как дела? – вздохнула я, потому что разговор предстоял непростой. В огороде летом масса дел, и мама всегда не в духе.
– Ты чего вдруг трезвонишь в такую рань? – подозрительно спросила она.
– Опять медведка? – решила поддержать я светский разговор: почему бы и не поболтать на досуге о прекрасном?
– Ага, – досадливо изрекла родительница, помянув нечистого. – Достала, проклятая. Говорят, ее керосином хорошо травить. Надо попробовать.
– Не надо! – взмолилась я, потому как картошку с керосином не уважала и опасалась.
– Медведку надо пивом, – со знанием дела заявила Белка, высунувшись из кухни. Там она уже вовсю колдовала над солянкой, уверяя, что солянка не терпит спешки. Как будто блины ее терпели.
– Мама, расскажи мне о папе.
– Чего это ты вдруг решила про него расспросить? – подозрительности в голосе у мамули прибавилось.
– Ну, возраст, корни… – уклончиво ответила я.
– Твой папа был великим человеком. У него была какая-то тайна. Мне кажется, тут, в России, он от кого-то прятался.
– Что значит прятался? Он же учился…
– Одно другому не мешает. Но как-то раз я застала его за странным занятием. Он словно принимал шифровку. И тут я поставила вопрос ребром: или я, или работа.
– И тогда он уехал?
– Нет, он выбрал меня. И сказал, что семья – это самое дорогое. Уехал он через пару лет: что-то, связанное с документами. А потом… Но он так любил тебя! Бывало, возьмет альбом, где ты маленькая, и часами может вот так сидеть в кабинете, перебирать фотографии. Он часто возился с фотографиями, проявлял их в темноте. В подвале до сих пор хранятся пакеты.
– А я думала, от папы остались только лыжи… Обязательно схожу посмотреть. Так ты думаешь, папа был кем-то вроде шпиона?
– Не исключено. Ладно, мне пора. Надо послать Леню за пивом. Для медведки, – пояснила мамуля и отключилась.
Когда я поведала обо всем подружке, та так и осталась стоять с половником в руке. И все повторяла:
– Как в воду глядела…
Белкин дар ясновидения меня не особо удивил. Ее в детстве часто било током, так что некоторые вспышки озарения вполне извинительны. Поразмыслив над словами дяди Арама и мамули, я поспешила в подвал. Там хранилось все, что осталось от папы. На первом этаже я встретила соседа по площадке, отца многодетного семейства.
– Сима, а меня же обокрали, – трагическим голосом возвестил он, схватив меня за руку, –Вскрыли дверь в подвале.
Шаркающая сзади Белка ехидно скривилась: – Надеюсь, замшевый пиджак и магнитофон на месте?
– Что? А, вы шутите… Мне вот не до смеха, банки разбили, набезобразничали, сумки с макулатурой унесли… Теперь замок новый ставить.
Мы немного постояли с ним на лестнице, призывая на головы хулиганов гнев высших сил, и разошлись, довольные друг другом. Я открыла свою дверь, извлекла на свет мешок с альбомом, сдула с него пыль и, немного подумав, спросила у Белки.
– А не думаешь ли ты, что обокрасть хотели не Буншу, в смысле, не соседа, а меня?
– Чего это? – чихнула подружка, учуяв востреньким носиком пыль и своих сородичей с хвостами.
– Мы же с соседом поменялись подвалами – я ему свой отдала, так как он у окна и больше. У них там картошка, закрутки. А у меня только лыжи. Но про это никто не знал, номера на дверях прежние.
– Иди ты! А ведь и правда, – ухнула Белка, хватаясь за сердце. – Что же это делается? Куда бежать?
– И ты туда же. Бежать! Скажи еще – в космос.
– Это бы неплохо…
Мы выпили по три кружки чаю, перелистали весь альбом, но озарений не пришло. Белка опять стала ныть про Кузьму, орбиты и горние выси. И тут у меня зазвонил домашний телефон. Я нажала на громкую связь, а Белка навострила уши и прислушалась:
– Водка, селедка, балалайка, – весело вещал голос на том конце провода. – Я шутить изволю. Я Майкл, из Америка. Вчера ваш чудесный подруга дать мне этот номер. Я вас любил, любовь еще быть может…
Я хмыкнула и сунула трубку Белке, пусть окультуривается. Через пять минут подружка ворвалась в кухню, источая елей.
– Стрелочка, Симочка, дорогая, только не ругайся! Я его в гости позвала, на солянку. Мы только немножечко посидим, а потом в город, гулять. Он друга возьмет. Майкл работает с бойскаутами, он очень позитивный!
Усмехнувшись, я пошла проверить, на месте ли мой топорик для отбивания мяса. Белку эти приготовления насторожили, и она все пыталась заглянуть мне в лицо, для чего смешно подпрыгивала.
– Иди и прихорашивайся, я сама солянку доварю, – милостиво кивнула я.
Оставшись одна, я еще раз рассмотрела альбом и додумалась достать одну фотографию из целлофанового вкладыша. Сзади она была исписана мелким почерком, но все сплошь на иранском. Хорошо, что я его знала. Изучив почти все фото, я удовлетворенно кивнула сама себе и пошла открывать двери звонившему.
Майкл оказался типичным улыбчивым высоким американцем, какими их показывают в наших фильмах. Не хватало только флажка в руке, а вот кепка была на месте. За плечами – рюкзак, в руках – бутылка мартини.
– А где водка? – пошутила я, пропуская его в квартиру.
– О, я допустить ошибка? Я думать, что водка пить только русский мужчина.
Белка шикнула на меня, ухватила Майкла под белы рученьки и торжественно усадила его за накрытый скатертью стол. Дальше посиделки пошли в русле дружбы народов. Майкл шутил и много рассказывал про жизнь за океаном, Белка подливала ему солянки, а он нам – мартини. Я принципиально не пила, но виду не показывала, а в конце вывела Белку в зал, дав Майклу время прийти в себя.
– А как же Кузьма? Забыт и заброшен?
– Он улетел, но обещал вернуться, – вздохнула Белка, всем тщедушным тельцем стремясь назад в кухню.
– Ты профурсетка, – вынесла я вердикт и решила переодеться. Мы вроде бы собирались отправиться в город. Белка упорхнула, а я прилегла на диван, положив рядом с собой альбом, и прикрыла глаза.
На кухне еще какое-то время слышались голоса, а после наступила тишина.
«Уже целуются?», – забеспокоилась я, совсем уж собравшись на разведку, но тут в коридоре послышались тихие острожные шаги. Я прищурилась, дверь в зал открылась и в образовавшейся щели показалась голова Майкла. Увидев меня лежащей на диване, он удовлетворенно хмыкнул и, уже не таясь, полез в мой шифоньер. И тут его настиг удар топориком для мяса. Разумеется, била я тупым концом, но весьма решительно. И тут в дверь опять позвонили.
На пороге стоял серьезный мужчина в сером костюме с дипломатом. Я сразу все поняла и, кивнув, пропустила в квартиру и его.