Проект "Будущее". Дилогия (СИ), стр. 96
Даня снова расставил руки, взмахнул почти пустым бокалом. Со сцены ему просигналил Федя Володин. Мельников залпом допил коньяк и закусил его сразу двумя кусками сыра.
Взглянул на Надю и пробубнил с полным ртом:
– Я не прощаюсь.
Он поспешил на сцену.
А я поймал на себе взгляд майора Иванова. Олег Павлович тут же отвёл взгляд. Я будто наяву снова услышал его слова: «Мы команда, Александр Васильевич. Не сомневайтесь в этом».
Глава 19
В прошлой жизни у меня не однажды появлялись мысли о том, что хорошо было бы стать знаменитым. Чтобы люди меня узнавали и нахваливали. Сегодня вечером в ресторане «Ленинград» я понял, что то было не самое мудрое желание. Потому что «известность» даровала мне совсем не те эмоции, на которые я рассчитывал. А сегодня вечером мы с Надей вкусили прелести народной… если не славы, то уж точно – известности. Во время ужина нас то и дело беспокоили ранее незнакомые нам советские граждане (зачастую, нетрезвые), которые были уверены, что обязаны засвидетельствовать нам своё почтение. Они будто бы не сомневались, что их шаблонные комплименты и целование Надиной руки обеспечат им счастливое будущее или подарят некие преференции.
Сегодняшний ужин не походил на романтическое свидание. Скорее, он напоминал званый приём, целью которого было пожать как можно большее количество рук и запомнить максимальное число имён для получения «выгодных» связей. Официанты приносили нам бутылки шампанского и коньяка. На столе появилась ваза с цветами, к которой час спустя добавилась и ещё одна. Цветы официантка переставила на соседний стол, потому что уже в первой половине вечера мы с Надей смотрели друг на друга словно сквозь садовые заросли. От цветов и бутылок мы не отказывались – у меня не было цели обидеть или испугать дарителей. Поэтому пополнение наших цветочно‑конфетно‑бутылочных запасов продолжалось на протяжении всего вечера. Пока я не скомандовал: «Пора домой».
Моё желание насторожило директора ресторана: он лично примчался к нашему столу, когда я попросил у официантки расчет. Скулы у него пылали, будто нарумяненные. Натяжение пиджака на пивном животе ослабло, словно его владелец за сегодняшний вечер похудел на пару килограммов. Мы с Надей заверили директора, что нам «всё понравилось» (мясо сегодня, действительно, было не хуже чем в прошлый раз). Сообщили, что на танцы сегодня не настроены: выдалась «напряжённая рабочая неделя». Директор слегка взбледнул, часто закивал, уронил с бровей на край стола две капли влаги. Официантки упаковали в газеты цветы – букеты поместились в четыре больших свёртка. Раздобыли три авоськи, куда аккуратно уложили подаренные нам бутылки со спиртными напитками.
Мы высидели за столом ещё две песни, которые ансамбль «Метеоры» посвятил «прекрасной Наденьке из Москвы». Я не заметил, кто эти песни оплатил – лишь перехватил недовольный взгляд Мельникова, который будто бы упрекнул меня в том, что я своим бегством лишал музыкантов заработка (песен «для Нади» сегодня прозвучало больше десятка). На этот раз нас к выходу сопровождал конвой из представителей Комитета государственной безопасности. Те, разумеется, изображали из себя то ли бухгалтеров, то ли рядовых инженеров. Но на собравшихся в зале людей их конспирация не подействовала. Мы с Надей покинули ресторан вальяжно, под руку. Майор Иванов и его приятели (коллеги) несли за нами свёртки с цветами, позвякивали сложенными в авоськи бутылками.
В машину мы уселись втроём. Молчаливые коллеги Олега Павловича сложили в багажник «Волги» наши подарки и, не прощаясь, растворились в темноте. Майор КГБ приоткрыл перед нами дверцу, помог Наде забраться в салон. Затем трусцой оббежал автомобиль до водительской двери – явно клоунадничал перед наблюдавшими за нами через окно гостями и работниками ресторана «Ленинград». Уселся в кресло, хитро взглянул на нас из салонного зеркала заднего вида. В его глазах читался явный вопрос – я этот вопрос проигнорировал, а сам Олег Павлович его не озвучил. Двигатель зарычал, машина рывком тронулась с места – будто тоже спешила прочь от чужих любопытных взглядов. До самого дома деда Жени мы ехали молча. Надя держала меня за руку.
На этот раз майор Иванов проводил нас до двери квартиры – помог мне донести подарки Надиных почитателей. Он вручил авоськи с бутылками явившемуся в прихожую деду Жене, повернулся ко мне и сообщил, что свяжется с нами завтра. Пообещал, что завтра позвонит нам «после обеда» и оставит инструкции относительно наших действий в понедельник одиннадцатого октября, который по предсказаниям моего младшего брата должен был стать последним днём в моей и в Надиной жизни. Никакого волнения из‑за приближавшееся даты майор Иванов не выказал. Словно говорил о грядущем будничном событии. Он пожал деду Жене руку – поздоровался и сразу попрощался. Бросил прощальный взгляд на дверь Ромкиной спальни – будто почувствовал, что Рома не спит.
Майор ушёл – я запер за ним дверь.
Дед Женя звякнул бутылками и спросил:
– Чаю не хотите? Я только что свежий заварил. На утро.
Я улыбнулся и ответил:
– А давай, дед! Выпьем. С конфетами.
Взглянул на авоську и добавил:
– Конфет у нас теперь много.
«…А эта свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала…» – горланил за стеной соседский телевизор, от чего мне казалось: я по‑прежнему находился в зале ресторана «Ленинград», а не лежал на диване в квартире деда Жени. Голос Муслима Магомаева не походил на голос Феди Володина. Но до нас его звуки добирались искажёнными – поэтому вопрос, кто исполнял эту песню лучше (Володин или Магомаев), казался спорным.
С улицы через приоткрытую форточку тянуло табачным дымом. Или это пахло от моей одежды, которая побывала в прокуренном зале ресторана? Надя рядом тихо посапывала – её дыхание прохладным ветерком поглаживало мою грудь. Я посмотрел на чуть дрожавшие у неё на лбу завитки волос и улыбнулся. Вспомнил, как Надя перед сном сказала: «Саша, я не внучка Юрия Владимировича Андропова. Честное комсомольское!»
Перед сном я снова себе напомнил о том, что курить бросил: запашок табака дразнил и мешал уснуть.
В плечо мне тихо посапывала Надя.
«…А эта свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала…»
Суббота, девятое октября, началась с утренней зарядки. Хотя, утренней её назвать у меня не поворачивался язык: за окном ещё не рассвело, когда я делал первые отжимания от пола, – поэтому зарядка мне показалась ночной. Молодое тело быстро справилось с сонливостью и наполнилось энергией – эта энергия заглушила звучавшее у меня в голове стариковское брюзжание. Ромку я провожал до школы уже в хорошем настроении: Надя держала меня под руку, в животе испечённые дедом Женей оладьи плескались в заваренном ещё вчера вечером чае. Около ворот десятой школы я сообразил, чем именно сегодняшний день так кардинально отличался от вчерашнего: сегодня около автобусной остановки не дожидался бежевый ГАЗ‑21 «Волга», на котором майор Иванов нас увозил к зданию городского архива. Выходной – это понятие снова стало для меня (недавнего пенсионера) актуальным.
Мы вернулись домой – на кухне уже хозяйничал дед Женя (Надя уступила ему место у плиты). В сковороде шкварчал жир, бубнил стоявший на подоконнике радиоприёмник. Я переоделся и занял Ромкин письменный стол – аккуратно сдвинул ближе к окну книгу Жозефа Рони‑Старшего «Борьба за огонь», положил перед собой на столешницу чистую тетрадь. Отметил, что за Ромкиным столом всё ещё пахло чернилами. Хотя рисунки с подсыхавшими чернильными штрихами появятся тут только во второй половине дня. Запах чернил отсюда не исчезал, точно впитался в столешницу и занавески. Я вынул из Ромкиного пенала шариковую ручку: у Ромки были и такие. За спиной чуть слышно пискнуло кресло. Я обернулся и увидел разместившуюся в кресле Надю. Она открыла свежий выпуск журнала «Огонёк», где на обложке красовался молодой рабочий в оранжевой каске. Подняла на меня глаза.