Проект "Будущее". Дилогия (СИ), стр. 67
Толик не шевелился. Будто предчувствовал, что я среагирую на движение: пну его по рёбрам. Словно сообразил: «лежачих» не бьют только тогда, когда они того не заслужили. Мы с Толиком оба понимали: он сейчас такого пинка вполне достоин.
Я указал на соседа рукой и сообщил:
– В следующий раз набью тебе морду. Усёк?
Толик моргнул.
– Усёк⁈ – повторил я.
Сосед перестал быть тулупом: кивнул и произнёс.
– Да.
Его жена тоже ответила: не так коротко и грозно. Из потока её ругательств я выделил обещание вызвать милицию – немедленно, сейчас. Я ухмыльнулся и покачал головой. Отбросил от себя к стене ножку от разбитого табурета (подальше от рук Толика).
Шагнул к прижатой к полу соседке и ответил:
– Вызывай. Давай. Сколько там лет сейчас дают за расхищение социалистической собственности?
Надя ослабила хватку – Клава приподняла голову.
– Какой собственности? – переспросила она.
– Социалистической, – повторил я. – Мясо. Уловила мою мысль?
Соседка растерянно моргнула.
Надя убрала колено с её спины, выпрямилась, одёрнула подол платья.
Я указал на Клаву пальцем и сообщил:
– Тебя посадят, а ты не воруй. Помнишь такое выражение? Вспоминай.
Я вытер о штаны ладони, точно испачкал их тканью рубашки Толика. Увидел, что сосед уже уселся на пороге комнаты. Толик посматривал на меня обиженно и будто бы с затаённой злобой во взгляде. Я дёрнулся, было, к нему…
Меня окликнула Надя:
– Саша, всё. Хватит. Он тебя понял.
Толик отодвинулся к стене. Клава встала на колени. Они скрестили взгляды на моём лице. Испуг в этих взглядах уже сменился на злобу и негодование. «Дед Женя остался без ворованного мяса», – подумал я.
Надя взяла меня за руку, заглянула мне в глаза, улыбнулась. Вот так же улыбалась Катя Татаринова на Ромкином рисунке: открыто, по‑доброму. Сквозь соседские запахи явственно проступил аромат ландышей.
Надежда погладила меня по плечу и попросила:
– Идём домой, Саша. Сейчас. Пожалуйста.
В квартиру деда Жени мы зашли лишь на минуту – я убедился, что у Ромки всё хорошо. Мой младший брат по‑прежнему сидел за письменным столом и читал роман Беляева. Я отметил свой интерес: погладил Ромку по голове. Затем снова вернулся на лестничную площадку и позвонил в двадцать седьмую квартиру. Надя подобно тени замерла у меня за спиной.
Вера приоткрыла дверь. Увидела меня – тревога в её взгляде сменилась сперва на удивление, а затем на любопытство. Она открыла дверь шире, бросила настороженный взгляд мимо меня – через лестничную площадку. Словно убедилась в том, что работники мясокомбината за нами сейчас не подглядывали. Подняла взгляд на моё лицо, улыбнулась.
– Мы войдём? – спросил я.
Вера кивнула, посторонилась.
Я шагнул в тесную прихожую, вдохнул запах свежезаваренного чая. Заметил высунувшуюся из комнаты любопытную детскую мордашку. Подмигнул пятилетней соседке – ты улыбнулась, продемонстрировала мне дыру на месте верхнего резца. Надя вошла в квартиру соседей следом за мной. Вера Полушкина поспешно прикрыла дверь, словно опасалась сквозняка.
– Ходили к ним? – сказала Вера, указала рукой в сторону лестничной площадки.
– Да, – ответил я. – Побеседовали.
– Чаю хотите? – спросила Вера.
– Чаю хотите? – продублировала её вопрос пятилетняя Юля. – С печеньем!
Я покачал головой.
Посмотрел Вере в глаза, указал большим пальцем себе за спину и сообщил:
– Там Ромка.
Вера кивнула.
– Мы вот зачем пришли… – произнёс я.
Сообщил Полушкиным о своём намерении посетить завтра дебютное выступление «моих друзей» в ресторане «Ленинград». Вера среагировала на упоминание ресторана печальным вздохом. Но тут же понимающе тряхнула головой.
– Ромочка… – сказала она.
– Да.
Я попросил соседку, чтобы она проконтролировала завтра моего младшего брата. Ромка давно уже был самостоятельным парнем, в чужом присмотре не нуждался. Вот только в свете сегодняшней ссоры с соседями…
– Конечно, Саша, – сказала Полушкина. – Я загляну к нему завтра. Мы с Юлей заглянем.
Она взглянула на свою дочь.
Вера тут же повернулась ко мне и добавила:
– Не сомневайся, Саша. Это Анатолий спички в замок сунул. Как и нам – тогда.
Сегодня мы сели ужинать в девятнадцать часов – в знак солидарности с пропустившим обед Ромкой. Милиция к нам до ужина так и не нагрянула. Хотя соседи и твердили, что не воруют мясо, а лишь берут то, что и так «ничейное». Я рассуждал над этим их утверждением до ужина. Отметил, что раньше я был солидарен с их мнением. И даже сам… тащил с работы «ничейные» реактивы и посуду – в хозяйстве они очень даже пригождались. Вот только при «капитализме» моё мнение изменилось. Потому что сработала социальная реклама? Или по причине того, что ничего ничейного в стране не осталось?
Будет ли это «ничейное» году эдак в двухтысячном теперь – если сработает проект «Будущее»? Этот вопрос я озвучил за ужином для Нади. Надя пожала плечами и заявила: «ничейного» нет и сейчас – иначе бы за расхищение социалистической собственности людей не судили. Поинтересовалась, не изжили ли в будущем воровство на предприятиях. Я ответил… что воровали и в будущем. Вот только это воровство потеряло одобрение общества. Понятие «государственное – это и моё» утратило в народе своё значение. Поэтому исчезло и мнение, что «я просто беру то, и так принадлежит мне по праву».
Почти до полуночи за стеной, в двадцать пятой квартире, орал телевизор – словно в отместку за мой сегодняшний визит. Я прослушал вечернюю программу новостей, затем насладился концертом советской эстрады (давно я не слышал столько песен о партии и комсомоле). Никакого раздражения по этому поводу я не испытал (постоянное сопение, кряхтение и храп французского бульдога на закате прошлой жизни отучили меня от тишины). Не искал я абсолютной тишины и теперь. Шум соседского телевизора стал лишь фоном для моих размышлений: сегодня меня потянуло на философию – после разрядки накопившейся агрессии.
Придавался размышлениям я лишь до того, как рядом со мной на диван легла Надя. Раскладушку она проигнорировала и сегодня – положила на диван вторую подушку. Шум телевизора за стеной пришёлся кстати: он заглушил те шумы, которые раздавались этой ночью в нашей комнате. Я не побоялся, что мы разбудим Ромку: мой брат обычно спал крепко (Надя убедилась, что он уснул ещё до того, как забралась ко мне под одеяло). Но вчера Надежду смущало, что о наших ночных развлечениях прознают соседи. Сегодня соседи лишили себя удовольствия «прознать» – по собственной инициативе (или по собственной глупости).
Исполнение супружеского долга не помешало нам с женой побеседовать о будущем. Ночью Надя прижалась щекой к моему плечу и слушала мои рассказы о достижениях науки и техники, к которым я приобщился в своём сне (так мы теперь называли мою прошлую жизнь). Я рассматривал мелькавшие на потолке тени (их там оставляла заглядывавшая в комнату луна), рассказывал Наде о преимуществах персональных компьютеров и мобильной связи, об интернете и искусственном интеллекте. Признался, что после две тысячи двадцатого года почти не включал телевизор – черпал информацию из новостных каналов в социальных сетях.
Временами я замолкал, погружался в воспоминания. Надя напоминала, что не спит – тормошила меня вопросами. Не расспрашивала меня о личной жизни (той, что была «во сне») – эту тему мы сегодня обходили стороной. Её заинтересовали произошедшие в стране перемены: не политические, а урбанистические – Надя расспрашивала меня о Москве будущего. Я ей честно признался, что по‑прежнему чувствую себя жителем культурной столицы, сторонником «поребриков», «шавермы» и «парадных». Хотя и московской жизнью (развитием Москвы) в будущем тоже интересовался – не без толики «культурной» зависти.