Проект "Будущее". Дилогия (СИ), стр. 6

Ромка неспешно расставил на книжной полке учебники, сунул в ящик стола тетради.

Мой младший брат показал рукой на настенные часы и сообщил:

— Уроки — в четырнадцать часов. Сейчас — читать и рисовать.

Я услышал, как на кухне загрохотал посудой дед Женя.

Спросил:

— Медвежонок, я посижу тут? Я тебе не помешаю?

Ромка дёрнул головой и ответил:

— Сиди.

Я потянулся и зевнул.

Мой младший брат уселся на стул, раскрыл перед собой на столешнице книгу («Два капитана», В. Каверин — это я прочёл на обложке книги, когда Ромка переодевался). Ромка прошуршал страницами. Я взглянул на него в профиль и отметил, что мой младший брат походил на маму: такие же длинные густые ресницы и пухлые губы, такие же чёткие брови (словно подправленные специалистом по работе с бровями). От деда и отца Ромке (как и мне) достался нос с широкой переносицей и широкая нижняя челюсть. Ромка пошевелил губами — он всегда так делал, когда читал. Держал спину ровной — к этому его и меня приучили родители.

Мне было десять лет, когда родился Ромка. Папа тогда много работал, мама была завалена домашними делами. Поэтому немалая часть заботы о младшем братишке легла на мои плечи. В свои школьные годы я потратил на заботу о Ромке больше времени, чем уделил его своим детям (в тех случаях я последовал примеру отца: работал). Во время службы в армии я больше всего скучал именно по своему младшему братишке. Да и во время учёбы на первом курсе я чаще наведывался не в Тольятти к родителям, а сюда, в Красношахтинский. Не только потому, что здесь остались мои школьные друзья — здесь был Ромка, который тоже по мне скучал.

Мой брат всегда выделялся среди своих сверстников. Он родился крупным, как и я. В детсадовской группе он был самым высоким ребёнком. Меня забавляло, когда я видел его обувь рядом с обувью других детей — Ромкины башмаки казались «Титаником», стоявшим у пристани рядом с речными пароходами. К трём годам стало очевидно, что выделялся Ромка не только физическими параметрами. Не походил он на сверстников и своим поведением. Он никогда не смотрел собеседникам в глаза, пугался громких звуков, редко проявлял эмоции, избегал тактильных контактов. Мы к его поведению привыкли — посторонним оно казалось странным.

Врачи нам заявили, что у Ромки явная «задержка психического развития». Помню, как маму расстроил такой диагноз. Я тогда долго ей объяснял, что Ромка всего лишь ребёнок — он выглядел гораздо старше своего возраста, поэтому и казался «заторможенным». «Дурачком» Ромку при мне назвали только однажды. Такое слово сказал парень из нашего двора — он был на год старше меня. Я сломал ему нос, за что впервые очутился в милиции. Поход в милицию меня не сильно впечатлил. Зато мой поступок впечатлил болтунов. При мне они о Ромке вслух плохо не говорили. Даже за моей спиной редко шептались: боялись, что я об этом узнаю.

«Дурачком» мой младший брат точно не был. Я это доказал родителям, когда обучил Ромку считать до ста. Читать Ромка научился уже в пятилетнем возрасте. В глаза собеседникам он по-прежнему не смотрел, избегал шумных мест, редко общался со сверстниками. Однажды вечером он внезапно отложил в сторону книгу (тогда он читал «Малыш и Карлсон, который живёт на крыше») уселся за письменный стол, открыл альбом, взял в руку мою авторучку. Всё это произошло буквально у меня на глазах. Я тогда наблюдал за тем, как Ромка всё увереннее чиркал металлическим пером по бумаге, оставлял на ней короткие чернильные штрихи.

Мой младший брат никогда не учился рисовать. Он просто сел и нарисовал картинку, при виде которой я приоткрыл рот от удивления. Это была сценка из повести Астрид Линдгрен, которую Ромка тогда читал. Я узнал на рисунке и Малыша, и Карлсона. Они выглядели, точно реальные люди. Словно Ромка действительно их увидел и запечатлел их образы на бумаге. Ему тогда только-только исполнилось шесть лет. Родители с тревогой думали о его предстоящей учёбе в школе. А Ромка своим первым рисунком им в очередной раз доказал, что отличался от других детей. Я показал рисунок брата в школе — там не поверили, что его нарисовал Ромка.

Ромкины рисунки всегда состояли из нагромождения чернильных полосок. Сначала казалось, что мой младший брат их разбрасывал по листу бумаги хаотично. Но постепенно из этих штрихов появлялся рисунок: никакого кубизма и прочих абстракций — только реализм, словно на фотографии. Ромка рисовал сценки из прочитанных книг. Обычно это происходило, как в тот, в первый раз. Мой младший брат читал книгу. Затем вдруг откладывал её в сторону и брался за авторучку. Я проверял: Ромка всегда рисовал ту самую сцену, которую только что прочёл. Словно он сам себе доказывал, что представил её такой же, какой её описал автор книги.

Я неоднократно отыскивал в книгах описания нарисованных Ромкой персонажей. Всякий раз обнаруживал, что мой младший брат в своих иллюстрациях учитывал все упомянутые писателями детали: одежду, внешность. Ромка даже передавал настроение той или иной сцены. Его рисунки не казались статичными, словно Ромка наблюдал за героями книги и в опредёлённый момент просто нажал кнопку спуска на своём воображаемом фотоаппарате. Я расспрашивал его о рисовании. Брат мне всегда говорил, что не рисует. Он утверждал, что рисовать не умеет; а только обводит чернилами уже готовые рисунки, которые увидел на белом листе бумаге.

К повести «Малыш и Карлсон, который живёт на крыше» мой младший брат нарисовал десять иллюстраций. Все они были ничем не хуже тех, которые я увидел в самой книге. Да что там «не хуже» — явно лучше. Его герои были словно настоящими, без «мультяшности». Точно мой брат действительно увидел их вживую, и лишь перенёс их образы на бумагу. Так с тех пор и повелось. К каждой последующей прочитанной книге Ромка рисовал десять иллюстраций. Зачастую совсем не похожих на те, которыми сопровождали книги «издательские» художники. Потому что его рисунки всегда были «правдивы»: точно соответствовали описаниям авторов книг.

В «задержке психического развития» моего брата обвиняли неоднократно. Это расстраивало маму. Я предложил, чтобы она показала этим обвинителям Ромкины рисунки. Потому что рисунки подтверждали: «задержки» не было — только «опережение». Я часто повторял маме, что «стандартных» людей не бывает. Одни писаются во сне, другие заикаются. Третьи — трусы и подлецы. Кто из них с «задержкой»? Мой младший брат всего лишь не любил общение, да не смотрел людям в глаза. Имел на это полное право. Разве это признак «задержки психического развития»? Зато он гениально рисовал, много читал, играл на гитаре и без труда осваивал математику.

Поначалу мой младший брат рисовал только иллюстрации к книгам. На чужие просьбы нарисовать «лошадь», «собаку» или «автомобиль» он реагировал неизменным «нет». Первый портрет он нарисовал в семилетнем возрасте. Тогда и появилась у него та самая «запретная» папка. В эту папку Ромка складывал портреты: рисунки, не имевшие никакого отношения к книгам. Не отвечал, кого именно нарисовал. Никому те рисунки не показывал. Закатывал истерику всякий раз, как только замечал, что в «запретную» папку совали свой любопытный нос я или родители. Подобного запрета на просмотр его иллюстраций к книгам никогда не было.

В Ромкину «запретную» папку я, разумеется, заглядывал неоднократно. Пока не убедился, что интересного там мало: почти никого из нарисованных Ромкой людей я не знал. Других знал, но не увидел в их изображениях ничего примечательного (о цифрах тогда не догадывался). Поэтому я быстро потерял к той папке интерес. Иллюстрации к книгам мне нравились больше, да и не нарывался лишний раз на «истерику» своего младшего брата. После Ромкиной смерти (в тысяча девятьсот девяносто втором году) я о запретной папке не вспомнил. Хотя самые интересные Ромкины иллюстрации повесил в деревянных рамках на стену в своей питерской квартире.

Ромка пошёл в первый класс, когда я уже окончил школу. В местный университет я не пошёл: тот не соответствовал моим амбициям. В МГУ с первой попытки не пробился. Целый год я отработал на химзаводе, развлекался с приятелями и следил за Ромкиной учёбой. В школе с моим младшим братом учились парни с нашего двора, которые его давно знали и помнили, чей он брат. Учителя меня тоже не забыли. Местные хулиганы не связывались с Медведем (так меня называли и в школе, и во дворе). Ромка никогда не жаловался. Но я через его одноклассников выяснил, что особых проблем у него в школе не возникло (хотя он не завёл там и друзей).