Проект "Будущее". Дилогия (СИ), стр. 22

Вслух сказал:

— Четвёртый этаж. С земли сюда не заберутся. Только с соседних балконов или с крыши.

Надя на мои слова не отреагировала. Она пробежалась взглядом по крышам стоявших через дорогу зданий, точно прикинула возможные места для снайперской засады. Я невольно подумал о том, что она сейчас задёрнет штору. Уже приготовил возражения. Но Надя обманула мои ожидания: к шторе она не прикоснулась, точно пришла к выводу, что прямо сейчас с улицы в меня никто не целил. Надежда обернулась, поправила на плече ремешок сумочки. Только теперь я заметил в её взгляде вполне человеческое любопытство. Увидел, что первым делом Надежда взглянула на коллекцию пластинок. Затем отыскала глазами стоявшую на растопыренных ножках радиолу. Взглянула она и на пианино — будто только теперь сообразила, что именно скрывалось под пледом.

— Уютно у вас, — сказала Надя.

— Не спартанская обстановка, но очень близко к тому, — согласился я.

Надежда показала рукой на стену и сообщила:

— У моих родителей висит похожий ковёр.

— Ковры на стенах — особенность нынешней эпохи. Этот ковёр подарили деду на юбилей. Он стоит дороже отцовского мотоцикла, насколько я знаю. Дед говорил: чуть ли не всем заводом на этот подарок скидывались.

— Папе ковёр тоже подарили, — сказала Надя. — И тоже на день рождения.

— Похоже, у нас с тобой много общего. Твой отец действительно генерал КГБ?

— Генерал-лейтенант.

— На какой должности сейчас работает генерал-лейтенант Неверов?

— У папы другая фамилия, — сказала Надежда. — Я сменила фамилию, когда поступила на службу.

Она посмотрела мне в глаза и добавила:

— Это всё, что тебе нужно знать о моём отце. И ещё. Предупреждаю, Александр: моё нынешнее задание подразумевает, что я буду вести себя, как любопытная, наглая и ревнивая особа. Поэтому заранее прошу прощения за своё поведение.

Я улыбнулся и заявил:

— К ревнивым жёнам мне не привыкать. У меня две такие были… в прошлой жизни. С обеими я в итоге развёлся. Но в нашем с тобой случае — это не важно. Работай, Надя. Я уже чувствую, что мы с тобой скоро здорово повеселимся.

— Я здесь не для веселья… Саша. Я обеспечиваю твою безопасность.

Надежда будто бы невзначай прикоснулась ладонью к своей сумочке.

Я пожал плечами.

— Одно другому не мешает: уж можешь мне поверить. Работал я долго и много. Да и опыт семейной жизни у меня большой. Хм. Да. Идём, я познакомлю тебя с моим младшим братом. Он парень необычный. Очень умный и добрый.

Надя кивнула — тряхнула обёрнутыми вокруг головы косичками.

— Олег Павлович мне рассказал. Роман хорошо рисует.

Надежда одёрнула платье, поправила сумочку на боку — приготовилась к смотринам. Я повёл её в Ромкину комнату. Увидел, что Ромка всё ещё читал книгу — не перешёл к рисованию. Поэтому я преспокойно его отвлёк.

Сказал:

— Знакомься, медвежонок. Это Надя, моя жена.

Ромкина реакция последовала с секундной задержкой. Мой младший брат уложил между страницами книги закладку, сдвинул закрытую книгу к краю стола. Только после этого он развернулся на стуле и отыскал мой подбородок взглядом.

— Жена? — произнёс он.

— Представь себе, медвежонок. Я сам в шоке.

Я вынул из кармана новенький паспорт, открыл его на странице со штампом из ЗАГСа и вручил брату.

— Вот, посмотри, если не веришь.

— Верю, — произнёс Ромка.

В паспорт он всё же заглянул — пошевелил губами: прочёл надписи на штампе. Краем глаза посмотрел на вытянувшуюся справа от меня по стойке «смирно» Надежду. Ромка разглядывал её полминуты, затем чуть заметно улыбнулся.

Сказал:

— Красивая.

— Согласен с тобой, медвежонок. Мне она тоже понравилась.

Я повернулся к Надежде и сказал:

— Надя, это мой младший брат Рома.

— Приятно познакомиться, Рома, — произнесла Надежда.

— Да, — сказал мой младший брат.

Он указал рукой на всё ещё стоявшую около кресла гитару и напомнил:

— Про зайцев. Обещал.

— Конечно, медвежонок.

Я улыбнулся и расположился в кресле. Взял в руки гитару. Невольно вспомнил, что всем моим жёнам нравилось моё пение. Хотя Даня Мельников утверждал, что «Медведю на ухо слон наступил».

Запах женских духов усилился: Надя склонилась над креслом, прикоснулась к моей руке.

— Александр, я воспользуюсь ванной комнатой? — сказала она.

Я отметил, что Надежда прекрасно управляла своим голосом. Сейчас тот прозвучал тихо и спокойно, с мягкими нотками нежности. Будто Надя обращалась к любимому супругу. Я улыбнулся и кивнул.

Поинтересовался:

— Газовой колонкой пользоваться умеешь?

— Я же из Москвы. Ты забыл?

Я поднял на Надино лицо взгляд. Снова подумал о том, что Надежда Сергеевна не выглядела суровым телохранителем. В голове промелькнула мысль и о том, что друзья мой выбор жены наверняка одобрят.

— Это значит: да, или нет? — спросил я. — Я же не просто так спросил. Кто его знает, к чему ты там в своей Москве привыкла. Может, у тебя там всю жизнь было горячее водоснабжение.

— Газовой колонкой я пользоваться умею, — ответила Надя. — Спасибо, что поинтересовался.

Я услышал всё то же спокойствие в её голосе.

Пожал плечами и заявил:

— Ванная комната в твоём распоряжении. Возьми моё полотенце. Большое, белое. Увидишь его там, на верёвке. Другого у меня нет. Вернётся дед Женя — выдаст тебе полотенце из своих запасов. Дождись его, если хочешь.

Надя покачала головой.

— Полотенце я привезла. Спасибо.

Она ушла в комнату деда Жени. Я проводил её взглядом (не отказал себе в удовольствии: снова полюбовался её фигурой). Прислушался — различил, как щёлкнули запоры чемодана.

— Про зайцев, — напомнил Ромка.

Я посмотрел на брата, оживил струны и пропел:

— В тёмно-синем лесу, где трепещут осины…

Я спел песню про зайцев дважды. Ромка мог слушать её и десять раз подряд. Если у него было соответствующее настроение. Но сейчас у моего младшего брата такое желание не возникло. В третий раз он мне спеть не предложил. Сказал «спасибо» и отвернулся к столу. К книге Ромка не прикоснулся. Он вынул из ящика стола альбомный лист и авторучку; проверил, чтобы та была полна чернил. О моём присутствии он будто бы позабыл. Склонился над столешницей и приступил к рисованию.

Я примерно минуту слушал, как крохотный шарик на кончике металлического пера авторучки едва слышно царапал бумагу. Затем поднялся с кресла и с гитарой в руках отправился в большую комнату. В прихожей я услышал, что на кухне шумела газовая горелка. Прикрыл в дедову комнату дверь, уселся в кресло. Посмотрел на прислонённые к пианино чемоданы. Руки будто бы жили своей жизнью: они оживили струны, нарушили тишину тихой мелодией.

Я минут пять просидел в кресле: наигрывал всплывавшие в памяти мелодии. В комнату вошла Надя, наряженная в тюрбан из белого (почти белоснежного) полотенца и в розовый халат из шёлка, не достававший ей до колен. Я подумал, что по нынешним временам халат выглядел «дорого и богато» — такие я по возвращении в тысяча девятьсот семьдесят первый год ещё не видел. Как и пушистые тапочки, похожие на те, что красовались сейчас на Надиных ногах.

«Столичная штучка», — промелькнула у меня в голове мысль. Я усмехнулся. Отметил, что запах Надиных духов заметно ослаб — его теперь перебивал аромат сирени (от мыла или шампуня). Надя замерла около кресла. Я опустил взгляд на её ноги. Надежда посмотрела на гитару. Понаблюдала за движением моих пальцев — мой нескромный взгляд она явно заметила, но проигнорировала. Я накрыл струны рукой — звуки музыки стихли.

Сказал:

— С лёгким паром.

— Спасибо. Саша, ты прекрасно играешь на гитаре.

— Гитара была моим способом развития мелкой моторики, — сообщил я.

Показал Наде свою правую руку и спросил:

— Видишь размер моих пальцев? Мама боялась, что я вырасту таким же неуклюжим, как мой отец. Хотя я папу неуклюжим не считаю. Но у мамы на этот счёт было своё мнение. Это она меня отправила в кружок, где учили игре на гитаре. Хотела отправить ещё и на танцы, чтобы я не стал неуклюжим медведем. Этому воспротивился папа. Он сказал, что я отдавлю девчонкам ноги. Поэтому отвёл меня в секцию бокса. Сказал, что там меня обучат двигаться не хуже, чем на танцульках.