Проект "Будущее". Дилогия (СИ), стр. 18

Ромкина гитара взяла паузу. Но молчала не больше пары секунд. Зазвучала новая мелодия. Я невольно улыбнулся. Потому что вспомнил её название: композиция Дмитрия Кабалевского «Медленный вальс».

Дед снова повернул лицо в мою сторону и сказал:

— Мы с тобой, Санёк, сегодня спасли Лиду Папину. Это, разумеется, хорошо. Мы поступили правильно. Но есть ведь и другая сторона нашего поступка. В прошлый раз после смерти девчонки в десятой школе наверняка провели множество бесед с детьми на тему соблюдения правил дорожного движения. Да и гибель Папиной заставила многих детей стать осторожнее.

Евгений Викторович развёл руками.

— Какие будут последствия у нашего поступка? — спросил он.

Я дёрнул плечом.

— Понятия не имею, дед. Я не парюсь по этому поводу. Других вариантов у нас не было: приемлемых вариантов. Мы с тобой не государственные мужи — белые перчатки нам позволены. Пусть КГБ просчитывает варианты. Для нас с тобой иных вариантов не было. Честно говоря, дед, я этому рад. Девочка не умерла. Это очень хорошо. Всё. Тут без всяких «если».

Дед Женя кивнул.

— Согласен с тобой, Санёк. В жизни важно определиться: что «хорошо» именно с твоего точки зрения. Да и выбор у нас был довольно простой: смерть пятиклассницы уже сегодня, или неявные последствия в будущем. Беседы со школьниками на тему правил поведения вблизи проезжей части — не наша с тобой задача. Но такая задача всё же есть, и её нужно выполнить.

Евгений Викторович сообщил:

— В понедельник позвоню в горком. Нет, лучше сам туда загляну. Там меня ещё помнят. Пусть организуют подобные беседы в школах. Ведь скоро в Тольятти в полную силу заработает новый завод. Машин на дорогах станет больше. Самое время подготовить к этому школьников. Я так считаю. Потому что жертвы на дорогах никому не нужны. Особенно, если погибнут дети.

— Вот это правильно, дед, — согласился я. — Такие лекции лишними точно не будут. В семьдесят пятом вокруг десятой школы поставят новый забор. Металлический. Мне Светка об этом говорила. Так может, тот забор нужен уже сейчас? Выясни и этот вопрос, дед. Объясни товарищам в горкоме, что за аварии с участием детей их по голове не погладят. Пусть подсуетятся.

— Поговорю, Санёк.

Дребезжание гитарных струн в Ромкиной комнате снова стихло. Неожиданно: Ромка не завершил музыкальную композицию, что было не в его правилах. Мы с дедом будто бы почувствовали неладное: разом замерли и прислушались. На улице нервно чирикали птицы, с грозным рёвом промчался по шоссе мотоцикл, тикали настенные часы. Штора на окне то надувалась парусом, то безвольно обвисала. Брякнула дверная ручка, в прихожей скрипнул паркет.

Мы с дедом переглянулись и разом повернули головы в сторону входа в комнату. Прошло три секунды, четыре… — дверь не приоткрылась. В кухне клацнула дверца шкафа. Дед резво вскочил с дивана и стариковским укороченным шагом поспешил в прихожую. К шарканью его шагов добавился стон паркета. Я невольно вспомнил, что ещё недавно шагал вот так же неуклюже. После шестидесяти ноги не сразу вспоминали, что предназначены для ходьбы.

Дед и Ромка встретились примерно около ванной комнаты — именно оттуда донеслись звуки их голосов. Дед Женя поинтересовался у моего брата, что случилось. Ромка ему ответил, но тихо — я его ответ не расслышал. С тихим хлопком прикрылась дверь в Ромкину комнату. Паркет мне сообщил, что дед Женя направился на кухню. Хлынула в раковину вода. На кухне простонали дверные петли. Снова ожила гитара — мелодия продолжилась с того момента, на котором Ромка её оборвал.

Я всё ещё не шевелился. Слушал бренчание гитарных струн, смотрел на дверной проем. Музыка приглушила дедовы шаги — дед Женя вернулся в свою комнату неожиданно. Он расходился: шагал увереннее, не шаркал по полу подошвами тапок. Это я отметил до того, как дед будто бы поспешно прикрыл за собой дверь. Музыка струн притихла. Я встретился взглядом с глазами деда Жени. Заметил в них тревогу и удивление. Увидел, что дед принёс в руке испачканные чернилами клочки бумаги.

Евгений Викторович вернулся на диван. Один за другим он выложил поверх покрывала рядом с собой обрывки бумажного листа, точно собрал пазл. Пару раз поменял бумажки местами. Клочки улеглись в подобие украшенного чернильными полосами альбомного листа. Дед Женя вскинул руку, погладил ладонью затылок. Секунд пять он рассматривал результаты своего труда — будто бы недоверчиво. Под бренчание гитарных струн. Затем дед вздохнул, посмотрел на меня и указал на собранный пазл.

— Взгляни-ка на это, Санёк, — сказал он.

Я подошёл к дивану и с высоты своего роста посмотрел на разорванный в клочья Ромкин рисунок: на уже знакомый мне рисунок — хоть раньше я видел только его фотокопию.

— Узнаёшь? — спросил дед Женя.

— Лидочка Папина.

— Рисунок из «запретной» папки.

— Где ты его нашёл?

— Не поверишь, Санёк: в мусорном ведре.

— Ромка выбросил?

— Только что.

— Зачем?

Дед Женя хмыкнул.

— Он мне этого не сказал.

— А ты его спросил?

— Нет ещё.

Я сгрёб в кучу клочки бумаги и понёс их в комнату брата.

Ромка сидел на стуле, прилежно выдерживал спину ровной, прижимал к животу гитару. Моё появление он оставил без внимания, словно и вовсе меня не заметил. Я скользнул взглядом по столешнице за спиной моего младшего брата. Увидел на краю стола книгу «Два капитана». На столешнице под окном просыхала очередная иллюстрация, которую Ромка нарисовал, когда вернулся из школы. Левой рукой Ромка зажимал аккорды, его правая рука порхала над струнами.

— Медвежонок, зачем ты испортил рисунок? — спросил я.

Ромка скосил взгляд на зажатые в моей руке бумажки. Продолжил игру на гитаре.

— Прервись, медвежонок, — сказал я. — Ответь на мой вопрос, пожалуйста.

Ромкина ладонь легла на струны — музыка стихла.

Мой младший брат добрался взглядом до моего подбородка, замер.

— Спасибо, медвежонок. Так зачем ты его выбросил?

Ромка дёрнул плечом и будто эхо повторил:

— Выбросил.

— Почему?

— Неправильный.

— Плохо нарисовал?

— Неправильный.

Я показал брату остатки Лидочкиного портрета.

— Что в нём неправильного?

Ромка снова повёл плечом и ответил:

— Не нужен.

— Почему?

Мой младший брат опустил взгляд на мои комнатные тапки (я привёз их из Москвы).

— Музыка, — сказал он. — В шестнадцать часов. Домашка.

— Так что не так с этим рисунком? — повторил я.

Ромка посмотрел на свою торчавшую из-под гитары ногу: на острое украшенное тонкой белой полосой шрама загорелое колено. Полминуты мы молчали. Я дожидался ответа на свой вопрос, слушал доносившееся с улицы чириканье птиц. Мой младший брат… обычно я понятия не имел, о чём он думал. Но сейчас мне показалось: Ромка ждал, когда я уйду. Его правая рука взлетела над струнами. Гитара ожила: тягостно и будто бы неохотно запела. Ромка плотно сжал губы — те побледнели.

Я невольно отметил, что даже не разозлился. Хотя подобный игнор со стороны любого другого человека наверняка бы привёл меня в ярость. Я никогда не отличался сдержанностью, даже на старости лет. Но злиться на Ромку было попросту глупо. Я это прекрасно помнил и понимал. Поэтому лишь покачал головой и ретировался в прихожую. Прикрыл за собой дверь и вернулся к деду Жене. Тот встретил меня немым вопросом. Я в ответ покачал головой, уселся в кресло и взмахнул остатками Лидочкиного портрета.

— Он ему больше не нужен, — сообщил я.

— Почему?

— Хороший вопрос, дед.

Я развёл руками и сказал:

— Потому что рисунок неправильный.

— Что в нём неправильного?

Я снова приподнял руки.

— Ромка мне об этом не сообщил. Выпытывать бессмысленно, сам знаешь.

Я вздохнул и заявил:

— Но кое-какие мысли на этот счёт у меня есть. Как и у тебя, дед. И эти мысли мне совершенно не нравятся.

Дед Женя нахмурился.

— Согласен с тобой, Санёк. Это… тревожно.

Я пристально посмотрел деду в глаза и сказал: