Проект "Будущее". Дилогия (СИ), стр. 14

Я зажмурился: сквозь прореху в древесных ветвях на меня взглянуло солнце. Заблестели стёкла на окнах домов. Ветер снова метнул мне в лицо пропитанный запахом табачного дыма воздух. Я повертел головой — курильщиков снова не увидел. Зато заметил вдалеке за деревьями и домами дымящие трубы Красношахтинской ТЭЦ. Вспомнил, что в той же стороне находился химический завод. Машиностроительный завод расположился у противоположного края города. А вот мясокомбинат находился почти рядом с домом моего деда (сейчас он прятался за пятиэтажками). Красношахтинский — совсем не маленький промышленный город, районный центр. Тут даже есть институт, где учились сейчас многие мои бывшие одноклассники.

«Ромка бы тоже там учился, — подумал я. — Если бы…»

Мои размышления прервал голос младшего брата. Он прозвучал у меня за спиной, в квартире.

— Дед, я дома! — звонким голосом сообщил Ромка. — В девятнадцать часов ужин.

Во время ужина я расспросил Ромку об его учёбе в школе. Мои вопросы звучали дольше, чем ответы моего младшего брата. Чаще всего Ромка отвечал односложно: «да» или «нет». Лишь изредка его ответы выглядели, как полноценные предложения из трёх, а иногда даже из пяти слов — сегодня вечером Ромка был разговорчив. Он сообщил, что с учёбой у него проблем не было. Ответил, что в школе его никто не обижал (тогда, в Тольятти, он утверждал то же самое). Озвучил мне своё расписание уроков на первую четверть. Ответил «да» на вопрос, скучает ли он по маме и папе. Напомнил, что в «двадцать часов тридцать минут» по телевизору начнётся передача «Спокойной ночи, малыши!». После которой (в «двадцать один час») пора ложиться спать.

«Спокойной ночи, малыши!» я посмотрел вместе с Ромкой. В новой жизни это был первый раз, когда я по собственному желанию уселся около чёрно-белого экрана телевизора. В моей питерской квартире телевизор не включался со времён смерти жены Светланы — я предпочитал коротать вечера около монитора. Вчерашний выпуск «Спокойной ночи, малыши!» я пропустил. Потому что на просмотр этой телепередачи к нам привели пятилетнюю соседскую девчонку Юлю — дочь Веры Полушкиной. Ромка и Юля смотрели на «тётю Валю», сидя плечом к плечу. Я же в квартире соседки наблюдал за тем, как дед чинил старенький телевизор «Рекорд А», вздумавший забарахлить и едва не оставивший соседского ребёнка без просмотра любимой телепередачи.

Сегодня вечером Юля осталась дома — её место рядом с Ромкой занял я. На Хрюшу, Филю и тётю Валю я смотрел лишь постольку-поскольку. Меня больше интересовала Ромкина реакция на то, что показывали на экране. Потому что мой младший брат не прятал взгляд от телевизионных персонажей. Не стеснялся он во время телепередачи и улыбаться — Ромка выглядел радостным, счастливым. Я рассматривал его лицо и гнал от себя неприятные воспоминания из своего прошлого. Мультфильм я посмотрел. Вместе с Ромкой прослушал песню «Спят усталые игрушки», которая пока состояла лишь из двух куплетов (я неожиданно вспомнил, что третий куплет этой песни допишут в тысяча девятьсот восемьдесят втором году для создания «пластилиновой» заставки).

Ровно в девять часов мой младший брат улёгся спать. Я пожелал ему «спокойной ночи» и прикрыл дверь в его комнату. Вернулся в большую комнату — вместе с дедом прослушал программу «Время». В полдесятого на первом канале начался концерт. Мы прослушали выступления детского хора Всесоюзного радио и Центрального телевидения. Я посмотрел на почти тридцатилетнего Льва Лещенко, на Ольгу Воронец и пышноволосого Иосифа Кобзона, на Галину Ненашеву и Эдуарда Хиля. Лица некоторых артистов я будто бы видел в первый раз — их образы из прошлой жизни в моей памяти не сохранились. В финале концерта я отметил, что Майя Крсталинская на сцене концертного зала не появилась. Дед выключил телевизор и объявил, что пора спать.

Ночь я снова провёл на скрипучей раскладушке — дед Женя ещё вчера позаимствовал её у соседки. В свои семьдесят с хвостиком я бы на подобном ложе не уснул — уже к полуночи бы взвыл от болей в спине. Но сегодня я проспал до утра, как сурок. Не бегал ночью в туалет через каждый час, не вспоминал об обезболивающих таблетках. Даже не слышал, как храпел дед Женя (дед меня заранее предупредил, что храпит «как трактор»). Но вот выработавшейся в прошлой жизни привычке не изменил — проснулся точно в запланированное время: за две минуты до того, как задребезжал рядом с диваном деда Жени будильник. Я скрипнул пружинами раскладушки, свесил на пол босые ноги. Всё ещё помнил тот сон, который только что увидел.

Я усмехнулся, покачал головой.

Пробормотал:

— Приснится же такое…

Провёл ладонью по груди — убедился, что спал без футболки.

Футболку я увидел во сне. В том сне я стоял около огромного настенного зеркала в своей Питерской квартире. Вот только в отражении я видел себя не семидесяти шестилетним пенсионером. Из зеркала на меня смотрел Александр Медведев образца тысяча девятьсот семьдесят первого года: высокий, широкоплечий, с лохматой причёской (по нынешней моде волосы скрывали под собой уши). В том сне я выглядел так же, как и сейчас. С одним лишь исключением: на мне были серые брюки с расклешёнными штанинами и белая футболка — обычная одежда… если не считать яркого принта на футболке. Я как сейчас помнил: у моего отражения на груди была искажённая зеркалом надпись из двух слов: «Я» и «КГБ». Меду этими двумя словами на футболке красовалось красное сердечко.

Я снова потряс головой и повторил:

— Приснится же такое. «Я люблю КГБ». Майору Иванову такая футболка бы понравилась.

Для похода в школу я надел чёрные брюки и синюю «лапшу» (водолазку из трикотажа, связанного вязкой «резинка») — футболку с приснившейся мне надписью в своём гардеробе не обнаружил. Понаблюдал за тем, как Ромка принарядился в школьную форму. Мой младший брат аккуратно повязал вокруг шеи красный пионерский галстук (Ромка всегда повязывал галстук неспешно, будто бы торжественно), провёл по волосам громоздкой деревянной расчёской. Ромка поправил манжеты рубашки, вооружился портфелем. Я сунул в карман ключ от квартиры деда Жени (который мне выдали ещё вчера).

Евгений Викторович проводил нас до двери. Он выразительно взглянул на меня напоследок. Я по-заговорщицки ему кивнул (на секунду прикрыл при этом глаза).

Выждал, пока Ромка обуется.

Спросил:

— Готов, пионер?

Мой младший брат взглянул на циферблат часов и ответил:

— Да, Саша. Пора в школу.

Глава 7

Сквозь густую листву деревьев пробивались солнечные лучи. Над травой около сараев клубился туман. Запутался он и в ветвях стоявшей около детской песочницы плакучей ивы. Невидимые птицы разрывали утреннюю тишину тревожными и будто бы ещё сонными голосами. Грохотали проезжавшие по неровному покрытию шоссе автомобили. В воздухе уже витал запах прелой листвы, хотя древесные кроны ещё радовали взор яркой зеленью — желтые листья на молодых тополях пока не появились. Вдалеке, за детской площадкой и притаившимся рядом с автобусной остановкой киоском «Союзпечать», на фоне очистившего к утру от облаков неба дымили трубы ТЭС. То и дело хлопали двери подъездов. Красношахтинский уже проснулся.

Проснулись и горожане. У стоявшего рядом с нашим подъездом горбатого «Запорожца» возился сонный усатый мужчина. Он то и дело зевал, протирал окна автомобиля обрывком то ли старой простыни, то ли пододеяльника. Места за столом, где днём и вечером жильцы дома играли в домино, ещё пустовали. Но пенсионеры уже проснулись: я заметил на балконах мужчин пенсионного возраста, которые дымили папиросами и свысока посматривали на «молодёжь» — будто следили за порядком. Из подъездов то и дело выходили люди. Мужчины и женщины, щурясь от солнечного света, спешили к автобусной остановке. Дети и подростки с видом обречённых на муки шагали наискосок через двор, несли портфели в направлении невидимой сейчас со двора десятой школы.