Киноманьяк. Дилогия (СИ), стр. 69

– Хм, наверное, еще и черных бьют? – он поднял бровь.

А вот это проблема. Черных у нас и правда бьют. Не хотелось бы, чтобы он отказался от роли из‑за расовой гордости.

– В этом фильме достанется вообще всем. Черным, китайцам и даже рыжим, а в конце белого парня расстреливает полиция.

– И кто этот парень? Ты, небось?

– Да.

– И ты меня побьешь?

– Мы пока еще не решили. У тебя будет своя собственная банда, я их всех побью, – неуверенно проговорил я. – А потом тебе…

– Да не парься, я тебя разыгрываю, – черный Иствуд по‑дружески толкнул меня в плечо, – мне вообще дела нет, кого вы там бьете, черных, белых, да хоть мать Терезу. Ты лучше скажи мне, сколько заплатите?

– Мы энтузиасты, делаем короткий метр. Денег нет.

– Ну тогда и Майкла Флетчера не будет, – он показал ладонями на свое лицо. – Может показаться, мне очень интересно кино, раз я работаю в кинотеатре, но правда в том, что мне вообще все равно. Я ненавижу это место, ненавижу этот город и особенно сильно я ненавижу этот район. Ты знаешь, сколько тупого дерьма с экрана я слышу каждый день? Уже уши болят, серьезно. Поверь мне, приятель, я видел или хотя бы слышал каждый долбаный фильм, который крутят в этой помойке, и я больше не верю ни в кино, ни в зрителя, ни в кого. Энтузиазмом меня не проберешь. Меня тут держат только деньги. Еще бесят ниггеры, приходят и достают меня: «Включи Джо Шафта». Я что, похож на киномеханика? Скажи мне, я похож?

– Не похож.

– Вот и мне так кажется, а они все равно лезут. Они думают, раз я черный, то я на их стороне, но Майкл сам по себе, понимаешь? Вот эти стайные разборки, кто за кого, у кого какая кожа, кто из какого гетто – мне это неинтересно. И я не буду идти разбираться с механиком ради сраного «Шафта»! Да кому он вообще нужен, этому старью уже десять лет! Десять! А они все наяривают на него, словно он вышел вчера. И говорят еще: «о, это же 'Шафт», ниггерский фильм, взявший «Оскар». Вот поэтому большинство не воспринимает нас, черных, всерьез. Вот поэтому…

Майкл яростно сплюнул. Он вдруг решил исповедоваться бывшему мормону, так ему уже все осточертело. Крис как‑то мне объяснял, что в Нью‑Йорке подобное встречается сплошь и рядом: город слишком быстрый и тесный, люди многое держат в себе и в какой‑то момент взрываются, выплескивая эмоции на незнакомцев. Иногда это происходит в метро: сидишь, никого не трогаешь, и вдруг на тебя изливает всю душу человек на соседнем кресле. Поэтому этот феномен журналисты называют «Сабвей‑терапией».

Как бы то ни было, раз Майкл мне открылся, этим надо пользоваться – подсадить его на крючок и взять в фильм. Слишком уж у него характерная внешность, наше кино сильно проиграет, если босса черной банды будет играть другой актер – особенно, если его подыщет бездарь Реджи.

– Хочешь, напишем тебе роль так, что ты побьешь фанатов «Шафта?» Или чувака, который будет одет, как Шафт.

Майкл задумался, подняв голову и уставившись в ночное небо. Он почесал подбородок.

– Это – и еще 100 долларов, – наконец сказал он.

– Слушай, 100 долларов – это без отдельно написанной под тебя сцены. Тут либо сцена, либо деньги, старина, извини. Что тебе важнее?

Майкл снова задумался. Он глубоко и медленно вдохнул, затем так же методично выдохнул, не зная, что же ему выбрать.

– Всего один съемочный день, – начал я. – Буквально пара часов твоего личного времени. Ты дашь нам одну сцену, а я тебе – вторую. Все увидят, как ты бьешь Шафта.

– Понимаешь, Мистер Больше‑не‑целибат. Это в любом случае будет понарошку. Это всего лишь игра. А Шафта я хочу избить по‑настоящему. Но как можно избить вымышленного человека? Вот в чем дело… В этом нет никакого смысла!

– Для этого и нужен наш фильм. Мы внедрим тебя в мир кино. В мир, где обитает Шафт. Надерешь ему задницу на пленке. Да, это всего лишь игра, но на экране эта драка станет настоящей. Эмоции получатся живые, понимаешь?

– Звучит, как какая‑то психологическая херь. Типа, мой экранный двойник бьет Шафта, который воплотил в себе все те пороки, которые не дают черным жить спокойно, но они этого не понимают и превозносят его… А потом…

Майкл осекся.

– Слушай, я понял, – продолжил он после короткой паузы. – Теперь я знаю, в чем дело. Я не ненавижу Шафта. Шафт – это просто образ. Я ненавижу черных!

– Ого… – я кивнул. – Рад, что помог тебе разобраться в себе.

– Мне стало легче, спасибо, Джош, – он облегченно выдохнул и блаженно улыбнулся. – Но теперь мне не хочется избивать Шафта. Я освободился от своей ненависти. Так что я согласен сняться за 50 баксов. Так уж и быть.

– От тебя потребуется буквально пара реплик. 20 баксов.

– 30.

– 25.

– Договорились. Когда ты сможешь?

– В воскресенье. Двадцатого июня. В субботу накануне приходи сюда, договоримся конкретнее.

Мы скрепили договор рукопожатием.

Что ж, искусство требует жертв. Как правило, жертвы выражаются в денежном эквиваленте. Мартин потратит свои кровные на пленку, а я – на актера второго плана.

Дверные петли привычно скрипнули, и я вошел в номер. Крис лежал на диване, уставившись в экран. На животе он держал видеомагнитофон, от которого шли провода к телевизору.

Я встал как вкопанный, не веря своим глазам. Ждал, пока мормон как‑нибудь торопливо уберет магнитофон, выключит телевизор, встанет, начнет сочинять свои нелепые оправдания и отговорки. Но он демонстративно не замечал меня. Глаза на его застывшем от обиды лице блестели, отражая свет экрана.

– Крис…

Крис молчал.

Я снял куртку, повесил на стул. Поставил на стол пакет с консервами, которые купил по пути домой. Вытащил пачку молока и убрал ее в морозильную камеру. Помню, что когда открывал холодильник в самый первый раз, в нем лежала банка «Пепси», и с тех пор Крис стоически отказывался от этого напитка – по крайней мере, при мне.

Моя рука вынырнула из пакета с белой баночкой «Пепси». Я подошел к мормончику и без слов предложил ему газировку. Ноль реакции. Тогда я поднес ее прямо к его лицу, перекрыв вид на телевизор.

– Не мешай смотреть, – грубо сказал Кристофер.

– Больше не притворяешься? – помягче спросил я.

Крис раздраженно выдохнул, щелкнул по кнопке паузы на магнитофоне. На экране, единожды дернувшись, замер Брюс Ли с ногой, занесенной в прыжке. Затем мормон деликатно поднял видик, почти что не дыша, встал на ноги и поставил его рядом с телевизором.

– Крис. Ну, это… – я замялся. Понимал, что не прав, что надо извинится, но почему‑то не мог. Язык не поворачивался. Ни то горделивость заиграла, ни то характер проявился не там, где он нужен. – Ты же любишь «Пепси»?

Кристофер развернулся и широким взмахом ладони выбил банку из моей руки. Она улетела куда‑то прочь – ее приземления я не услышал, потому что в следующую же секунду Крис взорвался:

– Ты! – он толкнул меня обеими руками, но я не сдвинулся с места. – Ты разрушил мою жизнь!

Я молча посмотрел ему в глаза, настолько тяжелым взглядом, насколько мог. Он принял вызов и не отвернулся. Моя бессловесная угроза только раззадорила его.

– Я помогал тебе, помогал каждый день! Терпел твои издевки! Я ходил по улице и проповедовал один, рисковал каждый день, слышишь? Каждый день!

Вспомнилась одна из тех мормонских книжек про правила жизни для миссионера, которую я читал перед нашим первым завтраком. Там было «правило шепота», которое обязывало миссионеров работать парами – для их же безопасности. Криса и правда могли убить или покалечить. Мало ли психов на улице. Мне вдруг стало стыдно – и это меня разозлило. Я сжал челюсти.

– Я покрывал тебя! Врал ради тебя! И как ты мне отплатил? Ты просто разрушил мою жизнь! Ты избил людей из общины, поднял руку на сына старейшины!

– Слушай, Крис, да он сам на меня накинулся, – я развел руками и шагнул навстречу. – Я просто…

– А хотя, послушай, мне насрать на этого парня, ясно? Насрать! – Крис толкнул меня сильнее прежнего, и я отступил назад. Он все так же смотрел мне в глаза, мы не моргали, выдерживая взгляды друг друга. – Да хоть бы ты ему руки оторвал, вообще все равно! Но ты приплел к этому делу меня! Слышишь⁈